Подхватила своего старого друга под руку и сама помогла ему добраться до стула напротив Колчина. — Ты слышишь меня?

— Ты сломала ему нос? — хрипло и едва слышно выронил Штырь, голова которого висела подбородком к груди, как и у Колчина. Руки его тоже были зафиксированы за спиной.

— Конечно, — всхлипнула я, поняв, что мой старый друг не сломался.

— Тогда всё заебца. Садись пока, дожевывай, да прощайся со старым пердуном. Засиделись мы в гостях с тобой.

— Держись только, — шепнула я, напоследок пожав плечо Штыря и снова вернулась за стол напротив Луневича.

Намечалась гребаная русская рулетка.

— Вижу, второй подарок пришёлся тебе по вкусу, дочка? — ехидно подметил отец и едва заметным перебором пальцев подозвал парней, которые встали за спинами Колчина и Штыря и нацелили в их затылки пистолеты. — Теперь ты будешь более сговорчива?

— Думаешь, если убьёшь кого-то из них, то я охотнее соглашусь хлебнуть ту грязь, в которую ты меня хочешь посадить и лягу под любого, на кого ты укажешь пальцем? — сузила я глаза, глядя в мерзкое лицо напротив. Его сальная улыбочка хозяина этого сраного мира из черного мрамора уже начала раздражать.

— Обсудим подарки, дорогая, — отец подхватил бокал красного вина и слегка взболтал его перед тем, как сделать глоток. — Штыря ты знаешь. Я думал, он сдох семь лет назад, а он, оказывается, дочку мою воспитывал всё это время. Возможно, в благодарность за это я сохраню ему жизнь. А может и нет. Но что ты знаешь о нем? — указал он на Мишу, который уже пришёл в себя и с каменным лицом смотрел прямо перед собой куда-то поверх головы Штыря.

— Я должна о нем что-то знать? — повела я бровью. — Я с ним трахалась, а не светские беседы вела.

— Обидно, доченька. Очень обидно знать, что ты трахалась с дерьмом, смысл которого остался только в том, чтобы убить меня. Отомстить мне за смерть своего сопляка, который плакал как сучка, когда, стоя на коленях, просил его не убивать. Забавно было… — его губ коснулась улыбка, будто он действительно вспомнил что-то забавное и смешное.

Колчин не оставил это без внимания. Ринувшись с места, он с руками, связанными за спиной, опрокинув стул, побежал прямо на Луневича с душераздирающими воплями боли и потери. Готова поклясться, что он вгрызся бы моему отцу в глотку, если бы его не скрутили два охранника и не вернули обратно на стул.

— Мразь! Я убью тебя! Ты сдохнешь, сука! — кричал Колчин, пока двое держали его, надавливая на плечи, а третий целился в его голову и только ждал команды для выстрела.

Сердце обливалось кровью. Слёзы подступили к глазам. Желание разбить тарелку и перерезать острым краем глотку Луневича практически затопило здравый смысл.