Удар эта стерва держать умеет. В ней слишком много дерзости и силы для кукольной внешности. Даже в обманчиво наивных голубых глазах можно было отчетливо прочитать один большой «иди нахуй!».

Закончив с оказанием медицинской помощи самой себе, девчонка свернула аптечку и, прихватив ее и пистолет, вышла из ванной комнаты. Прислушался к тому, что она будет делать дальше.

Замок рюкзака, шуршание тканей, тяжелый вздох, зевание. Шуршание пакета, звон посуды, удар лезвия ножа о разделочную доску. Аппетитный запах, от которого желудок свело болезненным спазмом.

Она реально готовит? Даже не знаю, что из этого выбивает почву из-под ног больше — тот факт, что она свободно чувствует себя голой рядом с потенциальным убийцей или то обстоятельство, что совершенно спокойно готовит, будто у нее обычный скучный выходной.

Снова тихий звон посуды, чайник закипел и выключился. На пороге появилась блондинка, которая прикрыла нижнее белье и белую кожу свободной мужской футболкой и шортами. В руках её были большая тарелка и кружка с чаем.

Войдя в ванную комнату, девчонка ногой опустила крышку унитаза и села на нее. Кружку с горячим чаем оставила у края раковины. С невозмутимым лицом перемешала бурду из яиц, колбасы и помидоров в тарелке. Подцепила немного этого месива на кончик вилки и поднесла к моим губам.

— Какого хрена ты делаешь? — отстранился я и хмуро посмотрела на блондинку, лицо которой не выражало ничего. Только тонкая светлая бровка слегка дернулась вверх.

— Прививаю тебе стокгольмский синдром. Разве не видно?

— Стокгольмский синдром? И на что ты рассчитываешь?

— Хочу, чтобы к моменту, когда (или если) меня поймают и предъявят обвинения о твоем похищении, ты настолько проникся мной и своими чувствами ко мне, что не смог бы допустить надо мной суда и следствия.

— Да? — всмотрелся в её лицо.

Меланхолично-скучающее выражение красноречиво говорило о том, что шуткой её слова не являлись.

— Да, — кивнула она плавно. — А теперь жри.

В губы мягко, но настойчиво уперлась вилка с яичницей.

— Ложечку за маму, — давила блондинка. — Не хочешь ложечку в рот, будет ножичек в печень. Жуй.

Отвернулся. Хрена с два я стану жрать с ее руки, да еще и в толчке.

— Не отравлено, — сказала девчонка и в качестве доказательства съела то, что было на вилке. — Хотя, повар из меня не очень, так что вполне возможно, что нам с тобой минут через сорок придётся драться за унитаз. Точно не будешь кушать?

Кушать?! Она приставила к моей башке ствол, затем упаковала в багажник, а сейчас удерживает в заложниках на стуле в толчке и говорит милым голоском такое уютно-бытовое слова — «кушать»? И плевать, что я сам позволил ей, всё это с собой сделать, но играть после всего случившегося заботливую хозяюшка — верх лицемерия и психической нестабильности.