Я не знала, как вести хозяйство, все, о чем я могла думать в то время, – это о том, как же я отвратительна, что ты практически сбежал с брачного ложа прямиком в Лондон к своим любовницам.

– Значит, ты скрыла от меня ребенка в наказание? – просипел он.

– Нет! – Она рухнула на диванные подушки и принялась рассеянно теребить нитку, выбившуюся из шва. – В тот раз месячные так и не пришли. Я не обратила на внимания. Но еще через месяц, когда я ощутила и другие признаки беременности, я поняла, что бесполезно отмахиваться от правды. Я хотела тебе рассказать, но как я могла это сделать?

Он фыркнул с отвращением и отошел от нее.

– Ты могла бы, например, послать мне письмо: «Джастин, я ношу твоего ребенка». По-моему, достаточно просто.

Она покачала головой:

– Нет, все не так просто. Ты не желал меня. Ты четко дал мне это понять, умчавшись из моей жизни без оглядки. И я понятия не имела, как ты отреагируешь на подобную весть. Я написала тебе полтора десятка писем – и сожгла их все. Неделя проходила за неделей, а я все изводила себя, не зная, как тебе сказать. И как мне жить дальше, если ты скажешь, что не хочешь видеть ни меня, ни ребенка, которого мы зачали.

Она прикрыла глаза и позволила чувству вины затопить себя. Она это заслужила. Неспособность открыть Джастину правду всегда ее мучила.

– Но прежде чем я сумела тебе рассказать, кое-что случилось. – Она проглотила комок в горле, оттесняя болезненные, страшные воспоминания. Нужно рассказать ему все. И собственное горе ее не остановит. – Я… я проснулась среди ночи от ужасной боли, истекая кровью. Несколько служанок подозревали о моем положении и послали за местной акушеркой – бабушкой Мары. Мара пришла вместе с ней.

Так мы и познакомились. Но сделать они ничего не смогли. Я потеряла ребенка.

Джастин издал какой-то нечленораздельный звук. Он стоял, отвернувшись от нее к окну. Хриплый, болезненный стон задел ее за живое. Одному Богу известно, насколько ей понятна его боль.

– Почему ты не рассказала мне тогда? – спросил он. Она никогда не слышала такого… сломленного голоса. – Почему не написала?

Она покачала головой:

– В отличие от отца, Джастин, я никогда не хотела заманить тебя в свои сети. Потеря ребенка оказалась самой страшной болью в моей жизни.

Я до того момента не понимала, насколько сильно его хочу. Я впала в такую черную тоску, что почти перестала подниматься с постели, не говоря уже о том, чтобы писать письма. Дело приняло такой серьезный оборот, что Мара решилась написать моему отцу.

Джастин повернулся к ней:

– Это был первый и единственный раз, когда он посетил тебя в Бэйбери?

Она кивнула:

– Он вел себя отвратительно. Хотел, чтобы я использовала ребенка, которого потеряла, чтобы вернуть тебя обратно. Говорил о наследниках и деньгах… как и сегодня.