Райх мог колотить кулаками сколько душе угодно, на следователя это впечатления не производило. — Душонка мелкобуржуазная, только о своем спокойствии и печешься, можно подумать, тебя этот больной волнует. Чтобы через пятнадцать минут был готов, а то я в твоей богадельне такой шмон устрою, ты зэков лепить будешь в лагерях, и никакой Кац тебя не прикроет.

— Да хорошо, хорошо, — Райх поднял пухлые ладошки вверх, — будет тебе твой Травин через пятнадцать минут, Даша с ним закончит, и проводят его держиморды в кабинет. Было бы из-за чего ссориться.

— Ладно, — следователь сел обратно на стул, потер ладонями лицо, — ты, Генрих, меня извини. День тяжелый, вот и сорвался. Выдержит он допрос?

— Бить не будешь — выдержит, — доктор небрежно махнул рукой. — Здоровый, как бык. Другой бы еще неделю валялся, и не выкарабкался бы, а этот в себя пришел и сразу начал внимания требовать. Обед слопал так, что за ушами трещало, добавки потребовал, а где я продукты буду лишние брать? Медсестер опять же за задницы щиплет, те смеются, вроде как нравится им, а дисциплина страдает. Милиционеры его побаиваются, из-за двери подглядывают, в палату — ни-ни, так что допрашивай, забирай к себе в кутузку, и чтобы духу его здесь не было. Гиппократу я больше ничего не должен.

— Гиппократу, может, и нет, а вот Российской Советской Федеративной Социалистической Республике — еще как должен, — веско сказал Мальцев. — Ладно, жду его здесь, пока просто поговорим. Эй, Свешников!

В дверном проеме появился милиционер.

— Давай сюда задержанного, и Эллу Прокловну пригласи, а то она спешила очень.

Милиционер усмехнулся в густые усы и ушел. Мальцев пристально посмотрел на Райха. Тот только плечами пожал и тоже вышел.

Травин в сопровождении двух милиционеров появился только через двадцать минут. Мальцев успел чаю выпить и съесть половину сдобной булочки из больничного рациона, Элла Прокловна от чая отказалась, а вот на сдобу смотрела жадно, пришлось поделиться.

— Хорошие тут булки пекут, — следователь аккуратно смахнул крошки со стола в ладонь, а потом — в рот. — Мягкие и душистые. Хоть ложись и лежи, как в санатории.

Стенографистка ничего не сказала, ей обещали короткий рабочий день, а подследственный не торопился, и она волновалась. Младший должен со школы прийти, опять со шпаной загуляет, одежа новая, дырки штопать не в радость. А старший с фабрики только поздно вечером появится, она успеет и булок напечь, не хуже этой, и суп сварить из курицы, что вчера купила и ощипала. Раньше-то, когда оба малые были, тяжело приходилось одной, теперь их двое в семье, работников.

Все эти мысли читались у нее на лице, Мальцеву они были неинтересны. А вот подозреваемый — очень даже.

— Садитесь, — кивнул он головой на свободный стул, стоящий возле окна.