Но во мне, кажется, скопилось слишком много, и оно не хочет останавливаться.

— Мне неприятно, что ты игнорируешь мои чувства. Я вся сгораю внутри от переживаний. От того, что тебе плевать на то, что я чувствую! Ты просто отмахиваешься и всё! Ты вообще слышишь меня?

Едва не вскрикиваю, когда он резко сворачивает с дороги и бьёт по тормозам возле деревьев.

— Знаешь что? — хватает меня обеими руками за голову и приближает к своему лицу. — Плевать на твои чувства? Моих девиц?

Взгляд глаза в глаза. Он смотрит жёстко. Но вместе с тем как-то даже с болью, что ли…

— Ты что такое несёшь? Ты сама хоть представляешь, как меня колбасит, когда я вижу тебя в универе? И должен при этом делать вид, что между нами ничего нет. Слышать, как некоторые студенты обсуждают твою охуенную задницу и не дать им в рыло? Или как некоторые препода пялятся на тебя. Да вообще сука все пялятся! — в его голосе вибрируют эмоции, которые и меня ощутимо цепляют.

Мы будто два поезда, что несёмся навстречу друг другу. По одной колее.

— А знаешь, о чём я думал сегодня всю ночь в обезьяннике? — моё сердце с каждым его словом качает кровь всё яростнее. — Мне похуй было на всё, только одно раздирало — ты! Что если я сяду, то ты тут останешься без меня. Одна в этом блядском мире. И я бы запретил ждать. А сам бы сдыхал от боли, что ты найдёшь другого, что детей ему родишь. Ему! Другому! Не мне, Василина. А я хочу, чтобы мне. Вот что было было самым ужасным.

Я замираю. Внутри разливается что-то светлое и тёплое, топит каждую клеточку, а глаза начинает печь. А Семён, уже не удерживая, а нежно поглаживая большими пальцами мои скулы, продолжает чуть тише.

— Потому что влип я в тебя, Адамовна, — его голос садится до хрипоты. — Влюбился. И никто мне в этом ебучем мире больше не нужен.

Дыхание рвётся, эмоции фонтаном бьют в груди. Во всём теле будто покалывание какое-то, до самых кончиков пальцев добирается.

Ощущений так много, что я прикрываю веки, не сумев сделать это глаза в глаза, и шепчу:

— Я тоже… тоже влюбилась. До беспамятства. До дрожи. Тоже вляпалась в тебя, Бамблби, как малолетка. И просто не представляю, как мне жить дальше, если твоя горячая голова доведёт нас до беды. Не представляю, и не хочу я больше без тебя…

И лишь сказав всё это, я решаюсь открыть глаза. Дрожь стихает, сердцебиение выравнивается. Напряжение отпускает. И Радича тоже — я это в момент чувствую.

Семён, слабо улыбнувшись, целует меня. Мягко, нежно, трепетно, как-то очень бережно — так, как ещё ни разу до этого. Не со взрывной страстью, не с бешеным желанием, не так, словно мы куда-то опаздываем, а так, будто мы только сейчас поняли, что у нас целая жизнь впереди.

Возможно, так и есть…

39

— Люд, тише, — успокаиваю сестру. — Пожалуйста, успокойся, слышишь? Выдохни.