Вы забрали ружье? Мой сын оставил его для вас.

– Нет, сэр. Это сделал сержант Карсторн.

Хасуэлл чуть заметно улыбнулся:

– Согласитесь, мы ничего от вас не утаили, старший инспектор.

– Образцовые открытость и честность, сэр. В ваш чулан можно проникнуть из сада?

– Нет, только из холла. Над глухим матовым окном крутится вентилятор. Если учесть алиби моего сына, то остается лишь один человек, который мог бы сначала забрать оттуда ружье, а затем вернуть его на место, – я сам. Только я вряд ли стал бы возвращать его туда. – Ну что, Клиберн, настигли вас ваши грехи?

– Еще как! – ответил вернувшийся викарий. – Мне ужасно жаль, инспектор, но, боюсь, я не могу немедленно предоставить вам это оружие. Помнить бы заранее о ловушках, что усеют наш путь! Знаю, я поступил дурно, прекрасно знаю!

– Не огорчайтесь, сэр! Просто вы его кому-то одолжили, – сказал Хемингуэй. – Хотя и не должны были этого делать.

– Это невозможно отрицать, – скорбно проговорил викарий. – Но когда у тебя есть спортивное оружие, то надо быть скупердяем, чтобы не одолжить его тому, у кого его нет. Особенно когда пример подает сам добрый сквайр, позволяющий стрелять у себя на пустоши и поощряющий деревенских ребят заниматься спортом. Большинство из них – молодцы! Я следил за тем, как многие ребята росли, от самой колыбели, и могу вас заверить, инспектор, что, хотя и нарушал закон, доверяя оружие тем, кто не имеет права его держать, никогда не отдал бы его тому, за кого не мог бы поручиться.

– Кому же, например, сэр? – поинтересовался Хемингуэй.

– Полагаю – и жена помнит то же самое, – в последний раз это был молодой Дитчлинг. Он пел у меня в хоре, пока голос не начал ломаться. Золото, а не паренек! Старший в большой семье, его мать, бедняжка, – вдова. Ему только что вручили призывную повестку, и он забыл вернуть мне ружье. Горе ему, а еще больше мне самому за то, что не напомнил! Молодежь, знаете ли, инспектор, весьма забывчива.

– Да, сэр, – кивнул Хемингуэй. – Говорите, он старший в большой семье? Боюсь, младшие братья долго баловались с чужим ружьем и, скорее всего, потеряли его.

– Уверен, что нет! – возразил викарий.

– Я тоже. Где проживает эта большая семья?

– «Розовые коттеджи», дом два, – ответил викарий, глядя на него с несчастным видом. – Коттеджи напротив выгона, на триндейлской дороге.

– Вот как?

– Знаю, о чем вы думаете, – произнес викарий, тяжело усаживаясь в кресло. – Никогда не перестану винить себя за то, что послужил причиной – сам того не ведая, но это не оправдание – для подозрения, павшего на голову представителя смелой преследуемой нации, о котором я не могу сказать ни одного дурного слова!

– Не отрицаю, сэр, меня посетила мысль, что в одном из этих коттеджей живет поляк, которого вы называете Ладисласом.