А именно; полностью угас интерес к «Огоньку» и перестал раздражать «Наш современник». Очередные номера пролистываешь с таким же равнодушием, с каким после 28-го съезда проглядываешь сообщения о заседаниях Секретариата ЦК КПСС, — поезд ушел. Если что и цепляет, то не как журнальная акция, а как самостоятельный, «автономный» материал. Статья Нуйкина в «Огоньке», Агурского — в «Современнике»; а все, с чем не согласен, что рассчитано на спор, просто опускаешь: скучно. Хоть и не так еще, как смотреть по телевизору двухчасовую передачу о Михаиле Шатрове, чьи мысли два года назад вызывали брожение в умах, а ныне звучат более чем бесцветно. Но подождем немного: год, полтора от силы; попробуем перечитать взаимные антикритики В. Кожинова и Б. Сарнова, — избегнут ли они «шатровского синдрома»?..

И ведь не то чтоб редакции вкупе с авторами утратили пыл или понизили уровень («Современник» в прозаической, «Огонек» в философско-публицистической, те даже и повысили). Нет; просто ветер перестал дуть в их паруса. Ибо задача, стоявшая перед ними (перед всей прессой тоже, но, перед ними особенно), полностью решена. Нет таких крепостей, которых не сдали бы большевики. И никакой народолюбивый секретарь ЦК КПСС не сможет заставить «огоньковцев» начинать рабочий день пляской под балалайку, и никакой руководитель Биробиджанского обкома не принудит «современниковцев» петь на редакционных вечеринках грустные еврейские песни. Сражаться с маршалом Язовым, быть заядлым антисемитом, говорить о палестинском движении полную правду, разоблачать масонов — можно теперь всем открыто. А эффект, на котором до сего дня держались лидирующие издания, был эффектом крутого виража. От публикаций должно было захватывать дух, а для этого следовало быть порезче на поворотах… Но вот горка кончилась, нужно подыматься с саней и двигаться дальше пешком, — но куда?

Понятно, что борьба за социальное раскрепощение литературы не была и не могла быть истинным смыслом деятельности журналистов, писателей, критиков, но лишь мощным средством решить иные, глубинные проблемы. Две идеи одушевляли нас все эти годы (и потому они стали стержневыми для этой книги) — идея. Свободы и — идея Культуры. Свободы как единственно естественной среды нашего саморазвития. И Культуры как системы добровольных ограничений человеческого духа и способа раскрытия его через творчество; творчество во всем — от художества до быта, от ежедневного труда до политики. Тот, кто звал к Свободе без Культуры, звал к топору; тот, кто звал к Культуре без свободы, — звал к рабству.