– Но почему? Вы же сами его приняли неделю назад и сказали, что там все в поря…

– Истомина, вы сейчас обвиняете меня в том, что я вру?! – моментально повышает она голос, и я испуганно мотаю головой.

– Я переделаю, – обещаю я. – Скажите, что не так, и я переделаю.

– Срок сдачи эссе уже вышел, – отбривает Магда Валерьевна. – Так что к экзамену в летнюю сессию вы не допускаетесь.

– Но… но это же несправедливо, – вырывается у меня. – Вы не можете!

– Решайте этот вопрос с директором, – роняет она неохотно. – Если он позволит, я, так и быть, закрою глаза на ваши долги.

Я кусаю губы, пытаясь не заплакать.

А вот и приветы от директора. Зря я надеялась, что он не станет ничего делать.

На английском меня вызывают перед всей аудиторией и долго гоняют по всем темам, а затем обидно резюмируют, что мой уровень знаний не соответствует даже первому курсу, не то что второму. Намекают на то, что мне здесь не место, а на перемене я получаю ожидаемый ядовитый комментарий от Вишневской.

– Что, Истомина, все мозги растеряла, пока с Громовым трахалась?

Я не вижу смысла отвечать. Поэтому просто молча прохожу мимо.

От третьей пары я не ожидаю ничего хорошего, но Вадим Семенович, как ни странно, ведет себя так, как и всегда: скучно и монотонно рассказывает очередную тему, расхаживая из стороны в сторону. Что ж, уже чуть легче. Хотя бы с одним предметом не будет проблем. Жаль только, что там будет только зачет, а у Магды экзамен…

К которому меня обещали не допустить. Вернее, допустить только после разговора с директором, но к нему я ни за что не пойду.

Или лучше все же пойти?

Я стою посреди коридора, тупо замерев посреди огибающей меня со всех сторон толпы студентов, и не понимаю. Абсолютно не понимаю, что мне сейчас делать. В голове пустота – белый лист. Или скорее серый.

Мысль попросить помощи у Зака вспыхивает в голове автоматически, но я ее прогоняю с особой яростью. Я больше в жизни у него ничего не попрошу! Никогда! Ни за что!

Может, поговорить тогда с мамой? Нет, не то чтобы она могла мне помочь, но… Но я должна ей хотя бы рассказать про случившееся.

Я ищу маму в столовой, на кафедре и в аудитории, где у нее должна быть следующая пара, но ее нет нигде. На звонки она тоже не отвечает, и я уже начинаю сходить с ума от тревоги, когда наконец натыкаюсь на нее в преподавательском туалете, от которого мама мне еще в прошлом году дала ключ. Она стоит возле раковины и моет руки.

– Мам, а я тебе везде иска… – бросаюсь я к ней, но не договариваю. Слова комом встают в горле, когда я с ужасом смотрю на мамины узкие запястья, на светлой коже которых проступают багровые синяки.

Мама бледная. По ее лицу текут слезы, и она с таким ожесточением трет руки, как будто пытается содрать с них кожу. Намыливает, смывает и снова намыливает.