Потом очень аккуратно возвращает сорванное им тогда кольцо на его место, на мою руку. Мягко гладит следы собственной жестокости, и целует руку, прижимаясь губами к отметинам на пальце.

- Жених, можете, наконец, поцеловать невесту! - улыбается регистратор.

Да не дайте боги! Доводить этот фарс до такого я не собираюсь. Агиров видимо понял мое настроение, потому что просто прижимается губами к виску.

- Потанцуй со мной, - шепчет он мне на ухо и ведёт в центр зала.

Одна из любимых моих мелодий ""Русский вальс"" Пахмутовой, написанный ею для Юлиана. И хотя сейчас исполнитель другой, всё равно пробирает до мурашек.

Агиров ведёт уверенно, чему я очень удивлена. Под конец просто подхватывает меня руками за бедра и поднимает вверх, прижимаясь губами к животу. Очередной пинок изнутри подсказывает, что детям такие горки не по нраву. Но теперь уже муж, только улыбается, как сумасшедший.

- Моя! Наконец-то! По закону моя! - громко, на весь зал заявляет он.

- Моя жена и мать моего ребёнка! - повторяет так же громко на крыльце усадьбы, перед которым стоят Влад и остальные охранники, что сопровождали нас на машинах от самого медицинского центра.

А у меня всё плывет под ногами, потому что среди этих людей стоят Шасим и его вечный напарник. Страх парализует горло, боюсь поднять взгляд на этих уродов, делаю вид, что не замечаю их присутствия. Что это значит? После всего, их присутствие здесь...

В памяти вовремя всплывают наставления бабушки, что, даже идя на эшафот, нужно сохранять осанку и лёгкую улыбку на губах, зачастую это единственная броня женщины. И не важно, что сердце обливается кровью, главное, чтобы на лице была улыбка.

По приезду в дом Агирова сразу поднимаюсь в комнату, где жила раньше.

Все мои вещи на месте, ничего не пропало. Словно я отсюда ушла всего несколько минут назад. Стук в дверь. Муж принёс мои вещи и документы, с которыми я была в больнице.

- Спустишься к ужину, - спрашивает, как ни в чём не бывало.

- Нет. Аппетита нет, и я очень устала. Лягу спать. - Видела я, как ты хочешь всё исправить, присутствие тех, кто уже больше полугода угрожают мне изнасилованием, которые отвозили меня в тот вечер, не дав даже обуться, а вытащив из дома, как была, говорит гораздо больше всех твоих лживых слов.

Смотрю на него и так горько на душе от собственной наивности и беспомощности. Вцепиться бы сейчас в это лицо когтями, чтобы содрать наконец-то эту маску раскаяния! Сказал бы уже прямо, что ему понадобилось от меня.

На ночь одеваю плотные штаны, тяжело застегивающиеся, глухую плотную кофту. И прежде чем лечь спать, ставлю вплотную к двери стул, на сидушке которого я расположила вазу и поверх неё металлический поднос из-под средств для умывания. Любая попытка зайти в мою комнату не останется не замеченной.