Передал все документы по заводу в нужные руки – к счастью, по личному опыту уже знал, кому надо передать, чтобы дать делу ход.

Счета свои он опустошил почти полностью. Часть перечислил тем бедолагам-погорельцам, остальное – Маше. Она, может, и не захочет принять, – отказалась же от Гамбурга и наверняка ему назло, – но деньги ушли на её счёт сегодня утром. И тут ей ничего не поделать. Вернуть уже не сможет.

Утром он отправил ей письмо на электронную почту. Хотя письмо – громко сказано. Просто коротенькое сообщение.

Он знал, что какой-то прыщавый хакер шерстит по поручению Шубина её переписку и ему подробно докладывает. Поэтому пришлось отправить сообщение в последний момент, не надеясь на её ответ. Чтобы уж, если и прочтут, то это бы ничего не смогло изменить…

Впрочем, не факт, что Маша бы ему ответила.

– Может, там и правда Роспотребнадзор вмешался, как ты думаешь? – рассуждал, уже успокоившись, Шубин. – Хотя… я бы это знал… Нет, там что-то другое. Паламарчук и до этого истерил из-за той бабы и её петиции… И всё равно завод будет работать… с Паламарчуком или без…

– Не будет, – отозвался Олег.

– Что – не будет? – не понял Шубин, скосив на него глаза.

– Не будет завода. И она не баба.

– Что? Олег… ты про что?"

"Это был самый нехороший участок трассы, о котором сто метров назад предупреждал дорожный знак «опасный поворот». А в гололёд так и вовсе надо быть предельно осторожным, практически ползти, чтобы аккуратно миновать этот серпантин.

– Олег! Ты чего творишь? – запаниковал Шубин, когда Олег вместо того, чтобы сбросить скорость, неожиданно вдавил педаль газа. – Ты с ума сошёл?! Миллер, сукин ты сын! Ты же нас угробишь!

Гелендваген мгновенно оторвался от хаммера, в котором ехали ребята Шубина, и быстро стал увеличивать расстояние.

– Стой, сука! – Шубин хватал его за руки и истошно кричал, но Олег едва его слышал, в ушах, заглушая все звуки, бешено колотился пульс.

Машина вильнула на обледенелой трассе, но затем выправила ход и на огромной скорости понеслась вперёд, проломив леерное ограждение…

Маша

После смерти мамы я не любила бывать в родительском доме и приезжала сюда крайне редко. Подумывала время от времени о том, чтобы его продать, но не могла решиться. За домом ведь приглядывать надо постоянно, а на это меня не хватало совсем. Из города сюда не наездишься.

Но главное – здесь всё напоминало о безмятежном детстве, о маме, о том хорошем, самом лучшем в моей жизни, что безвозвратно ушло. Эти напоминания были мучительны, но в то же время очень мне дороги.

Так я и колебалась – продать или подождать ещё? Однако из-за операции почти готова была распроститься с домом и всем, что с ним связано. А вот теперь обрадовалась, что не успела продать. Есть, куда сбежать ото всех и, главное, от него.