Коран вы тоже читали?

— Да, — сказал Саша, — но плохо помню.

— И что вы о нём думаете?

— Я христианин, — соврал Саша, — и у меня взгляд христианина. Мне не может нравится книга, которая искажает Библию.

— Это христианское писание искажено, — сказал Шамиль.

— Оно несколько древнее ислама, — возразил Саша. — Но это не главное. Мне не нравится книга, которая вводит законодательные нормы, которые может быть и были хороши для арабов полторы тысячи лет назад, но вряд ли подойдут для современного человека. Вы сказали, что учения сменяют друг друга, но законы меняются гораздо быстрее. А в исламе закон неотделим от учения.

— Зачем менять законы, если не меняется человек? — поинтересовался Шамиль. — Хватит и тех, что написаны в книгах."

"Слава Богу никто кинжала не обнажил, и смертоубийства не случилось. Шамиля ещё долго таскали по экскурсиям. Дядя Костя отвёз в Кронштадт, где показывал корабли. Потом в Павловск, в свой музей древностей, где в Турецкой комнате на стенах висели мраморные доски, снятые в крепости в Варне во время прошлой Русско-Турецкой войны.

Потом Шамиля принимали дядя Низи и дядя Миша. А Саша в очередной раз убеждался в том, что народ русский середины не знает, либо уж на виселицу, либо на пьедестал.

В начале октября Никса пригласил Сашу к себе на чай и торжественно выложил на стол очередной номер «Колокола».

— О! — сказал Саша. — Давненько Александр Иванович про меня не писал. Или там что-то другое?

— Про тебя, про тебя! — подтвердил брат.

Заметка касалась учреждения школы имени Магницкого и была вполне лестной.

'Ему все уши прожужжали, что он набрал сброд, — писал Искандер (то есть Герцен), — но Великий князь стоит твердо. Когда небезызвестный Муравьёв-вешатель подробно расписал ему, что именно за сброд, Александр Александрович его вежливо поблагодарил и сказал, что теперь будет знать, кто нуждается в помощи и кому назначить стипендию.

Кстати должны предупредить. Великий князь, возможно, не вполне понял, с кем беседовал. Муравьёв не только вешал героев Польского восстания, не только побывал в Петропавловской крепости по обвинению в причастности к делу наших мучеников свободы — декабристов. Он вышел оттуда с повышением.

О, конечно, он вспоминал потом, что назвал имена только тех, кто уже был арестован или умер, или смог уехать за границу. Но это говорил он.

Откуда тогда чин статского советника?'

— Хорошо, что папа не в Петербурге, — заметил Саша, дочитав, — может, остынет к возвращению.

— Твоя-то в чём вина? — спросил Никса. — Здесь больше не про тебя, а про Муравьёва.

— Моя вина в том, что мне льстит Герцен.

— Он и папа льстил.

— Уже нет, — вздохнул Саша. — Никса, а что сейчас в Госсовете? Ничего интересного?

К сокращению «Госсовет» брат уже привык.