— Упомянутым мятежникам, полагаю, его преподавали всем, без исключения.

Муравьёв насупился.

— Разумеется, моё скромное мнение — ничто по сравнению с вашим, Ваше Императорское Высочество.

— Надеюсь, вы не будете мне препятствовать, — сказал Саша."

"Льготы для школы Магницкого ещё не были утверждены государем.

На обратном пути Константин Николаевич пригласил Сашу в свой экипаж.

— С Муравьёвым осторожнее, — сказал он, — это опасный человек. Он будет тебе льстить и десять раз повторять «Ваше Императорское Высочество», и при этом интриговать за твоей спиной. Он давно пытается поссорить меня с твоим отцом.

Пока не выходит, но государь ему, к сожалению, верит.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Саша, — а это не тот Муравьёв, который вешал?

— Он самый, — усмехнулся Константин Николаевич. — Ты знаешь эту историю?

— Только саму фразу, — признался Саша.

— Дело было в начале тридцатых в Гродно, где он служил губернатором. Кто-то из местной шляхты спросил у него, не из тех ли он Муравьёвых, которых повесили за декабристский мятеж. Тут-то он и нашёлся: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые вешают».

Оттуда и пошло.

— Действительно повесил кого-то? — поинтересовался Саша.

— Да, не сомневайся. Примерно тогда же, во время последнего Польского мятежа. Он служил генерал-полицмейстером в Резервной армии Петра Толстого. Тогда паны перехватывали и вешали наших казаков, которых он посылал с депешами. Так он за каждого повешенного казака вешал одного обывателя ближайшей деревни.

— То есть случайного человека? — спросил Саша.

— Да, — кивнул дядя Костя, — именно так. За это поляки и прозвали его «вешателем». И он этого не стыдится, он этим гордится.

Но надо признать, что мера подействовала, и казаков вешать перестали.

— Это называется ответить террором на террор, — заметил Саша. — Может и эффективно, но государство не должно до этого опускаться. Хотя бы потому, что любой произвол потом нам и отольётся, даже если вынести за скобки моральную сторону вопроса. Сколько лет прошло? Около тридцати? Так они помнят всё. Не они сами, так их дети и внуки.

— Тем не менее, многие считают его героем, — сказал дядя Костя. — С бунтом-то справились.

— Это не последний бунт.

— Ты видел это в будущем?

— Да, но дат не помню.

Мне кажется, скоро.

— Кстати, он соврал тогда, что он из других Муравьёвых, — заметил Константин Николаевич. — Они все родственники. Даже с Муравьёвым-Апостолом, которого повесили, он состоит в родстве, хотя и дальнем. Его родной брат был осуждён по делу декабристов, по шестому разряду, кажется. Подозревали его отца. Да и он сам провёл несколько месяцев в Петропавловской крепости.

— Помиловали?

— Оправдали.

— Понятно, — усмехнулся Саша, — путь русского государственника.