– Позови, кстати! Давно хочу отрезать ему уши!

– Только уши?

– У него единственный недостаток, мой царь! Он очень не любит тебя! Но ведь и Йорганкеша, твоего предшественника, он тоже не любил! Да за что вас любить, государи Карнагрии?

Сокт рассмеялся и опрокинул в себя еще одну порцию вина. Он уже был изрядно навеселе.

– Зови Сурнаш-Гина, мой царь! Станару он понравится – у эгерини хороший слух!

– Он немного безумен, мой поэт…– сказал послу Фаргал.

– А я? – снова перебил сокт.– Будь я в своем уме, пил бы сейчас вино у себя дома и не думал, почему уже третий дегустатор царских яств умер за этот год!

– Так серьезно? – спросил Станар.

– Не очень,– ответил Фаргал.– У меня еще есть маги! Я плачу им достаточно, чтобы не беспокоиться о ядах и порче!

– Я точно ненормальный! – заявил Люг.– Будь я нормален, пил бы сейчас хорошее вино и трижды в день развлекался бы с самыми славными девушками и самыми красивыми мальчиками на своем островке! И не размышлял о погрязшей в мерзости Карнагрии!

– По-моему, у меня тоже неплохое вино! – заметил царь.

– Это по-твоему! Ладно,– смягчился сокт.

– Пусть придет твой поэт. Но если к его скверному характеру прибавится и скверное искусство, я отрежу ему не только уши!

Фаргал потянулся к бронзовому гонгу.

– Позови Сурнаш-Гина! – приказал он явившемуся прислужнику.

Первый придворный поэт и певец Карнагрии, переживший уже двух Императоров, несмотря на репутацию безумца (или – благодаря ей!), был доставлен парой стражников.

– Я не желаю развлекать тебя, узурпатор! – закричал он еще с порога.– Я буду плясать на твоих похоронах! Услышь меня, Ашшур! Я повеселюсь! О, как я повеселюсь, когда твой труп бросят собакам!

– Меня уже пытались скормить львам,– сказал Фаргал, обращаясь к Станару.

– Став царем, я, конечно, уже недостоин подобной чести! Всего лишь собаки, да, Сурнаш?

– А лучше – крысы! – свирепо заявил сумасшедший певец."

"– Что за дивный голос! – воскликнул сокт в притворном восхищении.– Ашшур! Будь у меня такой голос, такой дивный голос, на что мне меч? Лучшие мужчины падали бы к моим ногам!

Поэт злобно уставился на Люга.

Сокт картинно похлопал в ладоши.

– А как он красив! – с еще большим восхищением воскликнул он, оборачиваясь к Фаргалу.

– Эти локоны! Эти пухлые губы!

По правде сказать, губы растрескались, а «локоны» представляли собой свалявшуюся копну давно не мытых волос. Но Сурнаш-Гин так ненавидел и боялся сокта, что принял все за чистую монету. Стоило тому сделать вид, что он влюблен в певца и жаждет разделить с ним ложе, Сурнаш-Гин приходил в ужас. Вот и сейчас он попятился, всерьез опасаясь, что царский любимчик от намеков перейдет к делу.