Как ты думаешь, отчего Геростратов копирует именно Айвазовского, а не, скажем, Шишкина?

– Айвазовский лучше продается?

– Верно! А почему?

– Потому что зрителю хочется видеть море больше, чем лес?

– Ничего подобного! Чащи, рощи и прочая рожь золотая – это наше все, исконное, любимое народом! Но здесь вот какая загвоздочка… Имитировать Айвазовского с его тоннами воды в тысячу раз легче, чем Шишкина, у которого прописана каждая иголочка. Ты, малыш, может, не знаешь: Иван Иванович Шишкин – великий художник. И он не стал менее великим оттого, что его лепят на конфетные упаковки и школьные учебники.

Сергей заметил, что, говоря о Шишкине, Ломовцев отбросил свое фиглярство.

– …А если каждую иголочку не прописывать, эффект не тот, – продолжал Тимофей. – Вот и косит наш Геростратов под Айвазовского и Рериха. Малюй себе ярко освещенные горы, синие да оранжевые. Хорошо еще идут лирические городские пейзажи, особенно с одинокой парочкой, бредущей под одним зонтом. Струи дождя, такие, знаешь, красные, желтые… И чтоб непременно на заднем плане трамвайчик! Трамвайчики – это няшно.

Их все любят.

– А цветы? – спросил Макар."

"– И цветы! Беспроигрышный вариант. Поэтому Куприянова поставила свои пионы на поток и зарабатывает трудовую копеечку. И кто ее осудит? Продай душу не Люциферу, а Мамоне, и все тебя поймут…

– Тима, ты к ней несправедлив!

Илюшин и Бабкин вздрогнули и уставились на источник голоса.

Из груды брошенной одежды на софе сформировалась фигура – тщедушная старая женщина в рубище. С первого взгляда Бабкин ужаснулся ее лохмотьям. Со второго решил, что это дизайнерский изыск. Голову женщины оползали переплетающиеся змейки косичек, которые на затылке свалялись в подобие земляного кома с торчащими корешками.

На смуглом лице беспокойно чернели глаза.

– Вам не надо кормить детей! А Майя – мать, у нее душа матери, вот почему…

Ломовцев легко поднялся из кресла, выгнувшись пупком кверху, точно акробат. Обнял странную женщину за плечи, повел к двери.

– Фая, не сейчас, не сейчас… Пойдем. Выспалась ты, моя хорошая?

– Тима, ты же знаешь: я сплю у тебя как младенец! Перекрестье звездных путей над твоей обителью дарует этому месту благословение…

– Херню-то не пори…

Их разговор около двери перешел в приглушенное бормотание.

Бабкин расслышал, что Ломовцев сует Фаине деньги; та отказывалась. «Дети! Мои дети меня прокормят!»

Наконец хлопнула дверь. Ломовцев, вытирая пот со лба, вернулся к сыщикам.

– Это была Фаина Клюшникова? – после недолгого молчания спросил Макар.

Бабкин вспомнил городскую сумасшедшую, о которой рассказывала Мартынова.

– Чудная тетка! – Ломовцев упал в кресло. – Наглухо отбитая.