На его счастье, Бурмистров очень серьезно относился к своему увлечению: в обязанности Анаит входило фотографировать картины на всех этапах работы.

У начальства он отпросился без труда. Несколько дней Мирон посвятил одному-единственному занятию. Когда он закончил, то даже под угрозой расстрела не смог бы ответить, вторник сегодня или суббота. Дни и ночи размылись в одну нескончаемую полосу, словно деревья за окном мчащегося поезда.

Выполнив все, что намеревался, Акимов рухнул в постель и проспал почти двадцать часов.

Разбудил его звонок. Сонный Мирон, чувствуя себя хуже, чем с похмелья, поднял голову. Звонила Майя Куприянова.

– Привет! Ты не забыл, что сегодня поминки?

– Чьи поминки? – пробормотал Мирон.

Во рту пересохло, язык едва ворочался. Что он пил в последние сутки? Пил ли он вообще? На полу возле окна валяется пустая коробка из-под кефира. Даже до мусорного ведра не донес, свинья.

– Ты спишь? – Ему почудилось, что голос у Майи напряженный. – Мирон, у Ясинского сегодня девять дней.

– Ох, я и забыл… Где, во сколько?

– Кафе «Восток», между «Филевским парком» и «Багратионовской». Начало в два.

Повесила трубку, не прощаясь. Судя по голосу, переживает. Славный человек Майя Куприянова. Позвонила, предупредила… От ее вечно мрачного мужа с воспаленными глазами такого не дождешься.

Часы показывали начало двенадцатого. Времени оставалось в обрез.

Мирон побрился, затем долго стоял под душем. Когда он растирался полотенцем, снова зазвонил телефон и трезвонил так настойчиво, что он решил – Анаит, не иначе. До этого он ей не отвечал – боялся сбить настрой. Он поднял трубку – и опять услышал голос Майи.

– Я кое-что забыла у тебя спросить. В музее болтают, будто ты ищешь пропавшие картины Бурмистрова.

Акимов быстро взвесил все «за» и «против» честного ответа.

– Искал, – уклончиво ответил он, рассматривая свои мокрые следы на линолеуме.

Майя ахнула:

– Нашел?!"

"– Давай при встрече об этом поговорим. Извини, мне пора собираться.

Он решил прогуляться от метро и заплутал. Из пыльных витрин неожиданно показывалось его отражение и пропадало, чтобы за углом выскочить вновь: немолодой рыжий мужчина в светлом плаще. Плащ этот, единственная действительно ценная вещь в его гардеробе, был когда-то подарен женой. За столько лет успел выйти из моды и снова войти… Черт знает, с чего вдруг он решил надеть его на поминки!

Можно было вообще не ходить. Так было бы даже порядочнее по отношению к Ясинскому, которого Акимов не уважал и не любил. Жил погано и умер плохо. Ничего хорошего не сделал. Никого, кроме себя любимого, не осчастливил.

«А сам-то ты сильно от него отличаешься?» – одернул себя Мирон.

Нет, он пришел не из-за Ясинского.