Фанни вдруг резко крутанулась на своих невозможно высоких каблуках, нависла над ним, и он близко увидел ее лицо — резкие черты и красивые глаза. С точки зрения Холли она была удивительна, необычна и даже красива — чеканной, гравюрной красотой.

Серые стальные глаза оказались цвета неба за окном — пасмурными и грозовыми.

— Ну вот что, художник, — сказала Фанни мрачно, — мне плевать, звезда ты, миллионер или гений. Но здесь, в Нью-Ньюлине, никто не будет называть Тэссу гадостью.

— Я вовсе… — начал было Холли растерянно, но ему не дали договорить.

— Инквизиторы, значит, тебе не нравятся, — взгляд у Фанни стал совершенно диким и яростным: — А ты помнишь, почему орден возродили тридцать лет назад? От нечего делать? Ради того, чтобы без всякой причины мучить невинных людей?

— Да нет же! — крикнул Холли.

 — Это все не мои слова и мысли!

— Как это? — оторопела Фанни.

— Так бывает, — расстроенно признался Холли, бездумно кроша тост, — я иногда будто бы становлюсь приемником чужих чувств. И вот это все… про инквизиторов — не мое вовсе. Просто вдруг нахлынуло ярко и сильно.

— Так, — угрожающе процедила Фанни, — не твое, значит.

Стало быть, поганца Фрэнка Райта — больше ведь в доме никого не было."

"— Да нет же, — Холли опустил глаза, совсем не уверенный в том, что нужно говорить это вслух. С одной стороны, это было неприлично — раскрывать подобные секреты, а с другой стороны, он совершенно не мог выносить больше обвинений Фанни. И он решился: — Так думает про себя Тэсса Тарлтон. Это она считает себя гадкой, и это ее тошнит от себя самой.

Фанни помолчала, а потом вздохнула:

— Ну и что ты сделал со своим тостом? Одни крошки остались.

Я дам тебе другой. А хочешь, сбегаю к Бренде за сливками и клубникой?

— Дождь же, — испугался Холли, и его испуг так развеселил Фанни, что сразу после завтрака она потащила его гулять и фотографироваться на пляже.

Потом он долго сох и лениво ругался с Мэри по электронной почте на планшете, который вручила ему Фанни. Холли писал свой помощнице, что имеет право на творческий отпуск, и ни на какую благотворительную оперу прибыть не может, и вообще намерен насладиться простой деревенской жизнью.

«Ты? Деревенской? — строчила в ответ Мэри.

 — Да ты же не выдержишь и дня без карамельного латте и кондиционера».

Холли в ответ написал, что художника всякий обидеть может, и выключил планшет.

И тут одиночество навалилось на него сразу и беспощадно.

Фанни ушла в управление, заявив, что без шерифа и мэра весь Нью-Ньюлин на ней.

Дом поскрипывал и покряхтывал, дождь не останавливался, а где-то там, наверху, затаились привидение и пикси. Тэсса уехала — не из-за того, что устроил вчера Холли, а сама по себе, и ее отсутствие порождало грусть и меланхолию.