Серега, а Елена Александровна вообще-то занимается толкованием сновидений? — спросил Кравченко.

— Спроси что полегче, — поморщился Мещерский. — Бабуле моей восемьдесят лет. Другие в ее возрасте в куклы играть снова начинают. Она сны перетолковывает, гадает.

Хватит вам, ребята, — он неожиданно и резко выдернул письмо у приятеля. — Разве вы не видите, что мы уже готовы ухватиться за любую чушь, любой бред? Это же как расписаться в своем полнейшем бессилии! Неужели не ясно?

— Верни мне письмо, пожалуйста, — тихо попросил Кравченко и повернулся к Сидорову. — У Сереги нервы шалят.

Нам здесь столько всего пережить пришлось. Я сам диву даюсь, как мы с катушек до сих пор не съехали. Ну да ладно, мы люди бывалые, скулить не будем. Нам за это денежки платят. Я вот о чем тебя, Шура, спросить хочу…

А как здоровье Натальи Алексеевны?

— Немного лучше, — теперь насторожился Сидоров. — С тошнотой вроде справляется. Но вставать пока врачи не разрешают.

— И правильно. С сотрясением мозга надо лежать дней десять, а то и больше. Не читать ничего, телик не смотреть. — Кравченко отложил письмо на диван. — Ну, передавай ей привет.

И еще вот что, — он колебался, а потом спросил явно не то, что хотел вначале:

— Шура, а как наши сегодня вели себя на допросах?"

"— Ваши? — опер снова недобро усмехнулся. — Я гляжу, вы тут сроднились уже, срослись, как сиамские близнецы. А как они вели… На первый взгляд — все в шоке.

— Я думал, что схема поведения будет такая: семья, то есть Новлянские и Зверев, объединится и начнет сдавать всех остальных: сначала Шипова, затем Корсакова, потом Файруза.

— Ну, примерно это самое и происходит. Хотя не впрямую, Вадик. Знаешь ведь, как с людьми, а тем паче со свидетелями в деле по убийству бывает? Сказал тебе человечек ""А"", ждешь, что следующее он тебе ""Б"" выдаст, а он вдруг ""К"" говорит или вообще ""X"", подлец, поминает.

А потом снова к ""А"" возвращается. Пока всю эту азбуку переваришь, о чем спрашивал, и сам забудешь. Но в одном все ваши сходятся: о вчерашнем происшествии — ни гугу.

Молчат все железно, включая и вас.

— Ну и вас тоже, — Кравченко улыбнулся оперу. — И даже Алиса молчит. Вот странно-то! Сама кашу заварила и… А как она себя в обществе следователя ведет?

— Мокро.

Я на ее допросе просидел минут двадцать, и все это время девка в платочек сопли пускала. Ей Пастухов вопрос — она в слезы, он ей другой — она снова в слезы.

Я и говорю: вроде шок, скорбь вселенская, а там уж…

— А как, на твой опытный взгляд, женщина могла со Зверевой справиться?

— Потерпевшая и Алиса Станиславовна выступали всегда в разных весовых категориях. Но злости в Алиске много, в этом я лично вчера убедился. А как известно, злость удесятеряет силы.

— Так, ясно-понятно. — Кравченко напряженно о чем-то думал.