Он был до того возбужден, что даже просторные хлопковые брюки робы не способны были скрыть его выдающегося стояка. Хорошо, что в отделении после праздников было совсем немного народу. Не то бы он оскандалился.

Ох, не надо было это все затевать. Как теперь уснуть? А впрочем… пусть. Он ведь решил действовать медленно, но неумолимо. И похоже, это была действенная тактика."

"«Ох и счастливчик я, да?» – написал, чувствуя какую-то шальную пацанскую удаль… Как будто опять в свои девятнадцать вернулся. Хотелось флиртовать, смущать, провоцировать. В животе горячим узлом стягивало от сладкого предвкушения.

Белка ожидаемо ничего не ответила. Месенджер ябедничал, что она вообще в последний раз в него заходила аккурат пятнадцать минут назад, когда выслала фотографию. И все. Можно было подумать, что ей безразлична его реакция, но Фокин был уверен, что дело именно в ее девичьем смущении. Понимая, что ждать ответа бессмысленно, Гордей попытался отвлечься. Обошел еще раз задохликов, убедился, что у них все в порядке, и с чистой совестью завалился спать. Но не тут-то было.

Только лег, дверь в кабинет открылась.

– Какого… Ты чего здесь? – офигел Фокин. – Вы же к свекрам собирались вроде.

– К свекрам?! К свекрам? Да, собирались… Могла бы отдыхать сейчас, а вместо этого гнала через всю область!

Ромашова искрила, как оборвавшийся провод в луже. И ее эмоции точно так же мотало из стороны в сторону. Фокин насупился, понимая, что скандала ему избежать не удастся.

– Отмазки придумывала! Что меня, видите ли, на работу вызвали! – между тем продолжала Ленка, разматывая толстый шарф.

– Вот как? Ну и зачем ты это делала?

– Затем, что не могла сидеть в четырехстах километрах, когда ты… Когда все, что у нас было, рушится!

– Пиздец, – Фокин изобразил фейспалм. – Ты вообще – серьезно? Я ведь все объяснил, Лен. Ничего не могло разрушиться! Ни-че-го. Потому что между нами ничего не было. Что к этому добавить?!

– Я от мужа собралась уходить! Я всю жизнь готова была ради тебя разрушить! – будто его не слыша, продолжала Ромашова. – Наплевав на сплетни, на боль, которую причиню Вадику… Детям!

– Так не причиняй, Лен. Я тебе ничего не обещал. Ну, перестань ты Христа ради разводить эту мыльную оперу. Пошлость ведь неимоверная.

– Пошлость?! Мои чувства для тебя – пошлость?!

Фокин не хотел ее обижать. Правда. Он вообще, как любой мужик, боялся вот таких бабских истерик. Просто потому что не знал, как с ними справиться. И потому он примирительно, как ему казалось, заметил:

– Лен, ну какие чувства?

– Серьезные! – то плакала, то ярилась она.

– Тогда уж и безответные. Слушай, ну правда. Нечего мне добавить к уже сказанному. Я женат, у меня ребенок. Дальнейшие отношения между нами невозможны.