– Боюсь, я лишь эгоистически думал о собственном удовольствии, – сказал он с елейной учтивостью.

– Пожалуй, не у всех хватило бы на такое мужества, – заметил двойник брата Пагеля.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Харрис, слегка озадаченный. – Что бремя воспоминаний может оказаться слишком тяжелым?

Брат Пагель посмотрел на него в упор – во взгляде все то же восхищение и уважение.

– Я хочу сказать, – ответил он серьезно, – что большинство людей слишком дорожит своей жизнью и не хочет пожертвовать ею ради своих религиозных убеждений.

Англичанин несколько сконфузился: эти достойные люди слишком уж высоко оценивают его сентиментальное путешествие; разговор становился все менее доступным его пониманию: смысл его от Харриса ускользал.

– Но мирская жизнь все еще сохраняет для меня свою привлекательность, – улыбнулся он.

– Тем более мы ценим, что пришли вы сюда по доброй воле, – сказал брат слева. – И без каких бы то ни было условий.

Последовала пауза; торговец шелками с облегчением вздохнул, когда разговор изменил направление, хотя, по сути, они все время кружили вокруг одной и той же темы: посещения Харрисом школы и удобного местоположения этой одинокой деревни для желающих развивать свои духовные способности, для тех, кто предан высокому поклонению.

В разговоре участвовали все братья. Они хвалили гостя за блистательное знание немецкого языка. Харрис вновь почувствовал себя легко и непринужденно, хотя его и смущало это явно преувеличенное восхищение: в конце концов, он просто совершил сентиментальное путешествие, вот и все.

Время летело; кофе был превосходный, сигары – того мягкого, бархатистого вкуса, который он особенно любил.

Наконец, чувствуя, что слишком засиделся, Харрис нехотя встал, собираясь проститься. Но никто и слышать не хотел об этом: не так уж часто прежние ученики заглядывают вот так запросто, без всяких церемоний. Да и не так уж поздно. В случае надобности ему отведут уголок в большой Schlafzimmer [14] наверху. И Харриса без труда уговорили остаться еще на некоторое время. Как-то нечаянно он опять оказался в самом центре внимания и опять был этим весьма польщен: в самом деле, такой прием – большая для него честь!

– А теперь, – возгласил Калькман, – быть может, брат Шлиман сыграет что-нибудь для нас?!

Харрис вздрогнул, услышав это имя и увидев черноволосого брата за пианино, с улыбкой обернувшегося к присутствующим: его умершего учителя музыки тоже звали Шлиманом! Возможно, это его сын? Поразительное сходство!

– Если брат Майер не уложил еще свою Амати спать, я могу ему аккомпанировать, – предложил музыкант, глядя на человека, как две капли воды похожего на другого учителя Харриса и с точно таким же именем.