А когда у парня четырнадцати лет слишком много денег, это наводит на всякие мысли, – сказал Эдя, воздевая палец так веско, будто там, на потолке, болталась в петле абсолютная истина.

Зозо встревожилась. Практической интуиции брата она доверяла.

– На какие такие мысли?

– Первым делом, что неплохо было бы поделиться с дядей. Он должен мне за чуткое мужское руководство и моральную опеку.

Зозо царапнула брата неласковым взглядом.

– Таких дядь у всякого винного магазина можно бульдозером сгребать. У Мефодия и мать есть, между прочим!

– То-то и оно, что между прочим… – парировал Хаврон.

Он поскреб шею и ощутил неудержимое желание сказать сестре какую-нибудь гадость. Желание это посещало его тем чаще, чем хуже шли дела у самого Эди.

– А еще у Мефодия твоего девушка есть, а тебе плевать! – сказал он ябедническим тоном.

– Какая еще девушка? – встревожилась Зозо.

Мамы мальчиков почему-то всегда трясутся о своих тонконогих адамчиках куда больше, чем мамы девушек о своих подрастающих евочках. Им мерещится, что всякая готова загрести ее никому не нужное сокровище и спрятать его в мешок. Конечно, девушкам это кажется смешным, но потом они сами становятся матерями и ситуация повторяется.

– Ну эта… как ее… Дашка, что у нас когда-то жила!

Зозо немного успокоилась.

– Ну, Даша это еще ничего. Она неплохая девушка и положительно на него влияет."

"Эдя передернулся. У него у самого морали было немного, что совсем не мешало ее блюсти.

– В четырнадцать-то лет! Ходят такие два шпендика: она с дудочкой, он – с мечом деревянным. Дункан Мак Даун, блин! Бродят, за лапки держатся, только народ дразнят. И днем, и ночью. Помяни мое слово, отпинают их когда-нибудь за милую душу, спасибо если не убьют.

– Эдя, перестань! Мефодий – очень осторожный. И потом их в школе так поздно не отпускают! – торопливо возразила Зозо.

Она не хотела об этом думать. Ее собственная жизнь и так была похожа на ребус, а тут еще выросший, чересчур самостоятельный сын. Может, у Мефодия наследственность такая? Его папа Игорь в девятом классе уже имел дочь, которую она, Зозо, к слову сказать, никогда не видела.

– Не отпускают, ясный перец! Наручниками к батарее приковывают и ставят колыбельную. А этот, как его, Глумович, подвывает в коридоре, чтобы всем было грустно и печально… – издевательски сказал Хаврон.

– Слушай, отвали! – огрызнулась Зозо.

Ей вдруг пришло в голову, что это Эдя со своими словечками виноват в том, что она до сих пор никого не нашла. Ее брат взглянул на часы.

– Именно это я и собирался сделать. Отвалить! Привет женихам, если таковые откопаются! – сказал он.

Захлопнувшаяся дверь ударила как пощечина. По подъезду вечно скитался буйный сквозняк, превращавший любую скромную попытку закрыть двери в демонстрацию чувств.