Вздохнула с облегчением — что еще желать в жизни?

Вернувшись в кочегарку, аккуратно, старательно проработала еще двадцать минут, доведя температуру по нормативной, вернулась в свою комнату. Выпила воды.

«Негодный мальчик. Так и не взял носки про запас, а ведь ноги! И рубашечку оставил, и гимнастерку. И даже полупальто. Неслух, упрямый ослик. Ну таков он. Вот я и дети, которых Ты дал мне, значит, так и надо. Стало быть, пора».

Одну за другой стала она доставать из сундука вещи — было их немного, они тут не залеживались, отправлялись на толкучку, и это было обычное барахло, которое не вызвало бы подозрений, никаких особых примет у него не было. Все это сберегалось на черный день! А теперь оно все ни к чему. Все, все в топку.

Сундук наконец совершенно опустел. Теперь все документы, книги — все отправилось в огонь. Лишь один листок остался лежать на столе, список из имен, первые из которых были наведены уже выцветшими чернилами, далее шли уже более свежие, некоторые записаны прыгающим почерком, это делалось в поезде или на бегу, чтобы не забыть потом. Двенадцать имен, выведенных особенно четко, разборчиво, с пометками «отр.» и «млад.».

Глава 26

— Вернемся к нашему разговору о вашем кочегаре, — уже с нетерпением предложил Николай Николаевич.

В кабинете они с Ляпуновым были одни, Акимов, Остапчук и товарищ омич Муравьев вышли, чтобы не мешать. Однако бывший завкино, почитая себя уже вне зоны досягаемости Сорокина, делал вид, что понятия не имеет, о чем идет речь. То снова рассыпался в благодарностях, то делал прозрачные намеки на то, что тут его шельмовали совершенно незаслуженно, то нес чушь о внеплановом расходе топлива.

— Я не отказываюсь, — изображая полную боевую готовность, заверил Ляпунов.

— Итак, кочегарила у вас женщина, посменно…

— Верно, — делая вид, что припоминает, бывший завкино достал записную книжку, перелистнул, — Лехнович, Юлия Владимировна.

— Лехнович, Лехнович… — повторил, морща лоб, Сорокин, — знавал я одного. Не родственница селекционера Лехновича?

— К сожалению, не слышал, — покаялся бывший завкино.

— Он создал сорт картошки, которая без света и чуть ли не на морозе давала урожай.

— Я далек от этого. Но женщина приличная, несудимая, непьющая. Косенькая немного…

— В смысле глаза? — уточнил Николай Николаевич.

— Нет, в смысле спины. Немного, того…

— Понятно. Дальше.

— До того были различные неприятности с кочегарами, а у нее все было как часы.

— Смена какая была, выходила два-два?

— Именно, как раз перед сеансами.

— То есть по совместительству трудилась. Где она постоянно работала?

— Я, к сожалению, не скажу…

— Что это значит? — возмутился Сорокин. — Как это — не скажете?

— Так не знаю я, — добродушно покаялся бывший завкино.