— Ничего я не сдвигал, — гудел Пельмень, — я оступился, доска затряслась.

Колька пообещал, что если прямо сейчас не воцарится тишина — всем кранты, то есть турнир будет прекращен.

— …А стол отправится обратно на фабрику, — подумав, твердо сказал он.

Ничего, для святого дела и приврать не грех.

Однако болельщики от ремесленного училища встали на сторону своего нового фаворита, настаивая на присуждении очка. Фабричные, пусть немногочисленные, брали горлом, утверждая, что розыгрыш уже был завершен и очко, напротив, присудить надо Андрюхе как атакующему.

Начиналась заваруха. Колька пытался обратить внимание на то, что товарищ от фабрики и так сделал уступку, играет в носках и даже свои тапочки отдал, однако мелкие негодники не только не приняли во внимание его доводы, послышались высказывания в том роде, что Николай Игоревич подсуживает.

— Кто вякнул? — взвился Колька, но, как обычно в таких случаях, конкретный источник звука был неведом. Просто невидимый дух бунта носился в воздухе, сплачивая недовольных против «власти».

Колька продолжал попытки убедить в правильности судейства, с удовольствием замечая, что кольцо недовольных все плотнее охватывает стол, игроков и его самого.

Пельмень тоже постепенно начинал закипать. А Хмара, попутав берега, прямо-таки накатывал на него, как хлипкая морская пена на серый камень. И вот уже в толпе мелькнули кудри Яшки, он сам просочился между спорящими, пытался развести спорящих, бормотал какие-то умиротворяющие слова. «Давай же, давай», — от нетерпения у Кольки аж ладони засвербило.

Анчутка, как будто слышав его призыв, метался между Пельменем и Хмарой, успокаивая, похлопывал по плечам, грудям и прочему, мешался и путался под ногами страшно — пока наконец не случилось то, что должно было случиться.

Максим, окончательно взбеленившись, выдал длинную ругательную тираду и оттолкнул его. Пельмень, обидевшись за друга, взвыл и выдал парню такую оплеуху, что легкий Хмара отлетел и упал, прихватив с собой нескольких ребят.

— Прекратили оба! — взревел Пожарский, ввязываясь в свару.

И в этот момент произошло то, ради чего все это затевалось. Один из первокурсников, поднимаясь, вдруг крикнул:

— О, червончик! — и, подняв с пола, показал его, золотистый, хрустящий.

Тут бы Хмаре опомниться, но, видно, псих он был первостатейный. Подскочив, рванулся к двери, но под ноги попался неловкий, ругающийся Анчутка, сзади уже настиг Колька, четко перехватил его за тощенький корпус, как бы невзначай тряхнул.

— О-па, а это что у нас? — тут уже и Яшка извлек из нагрудного кармана хмаровской гимнастерки еще одну десятирублевку."

"На мгновение установилась тишина прямо-таки гробовая, потом все разом загомонили.