Платье стоило особого внимания, до такой степени оно было сногсшибательным. Золотистый атлас обтягивал фигуру, словно вторая кожа, подчеркивал все выступы и впадинки, оттенял сочный греческий загар. А декольте в нем было таким глубоким и таким соблазнительным, что даже святой не преминул бы в него заглянуть. Клим не был святым, он был нормальным мужиком с нормальными, здоровыми инстинктами, и время еще позволяло изучить в подробностях, как устроено сногсшибательное Дашкино платье. Он уже настроился, он уже руки протянул… и тут же по этим рукам получил.

– Климушка, помнешь, – сказала соблазнительница с коварной усмешкой.

– Не помну, я осторожно. – Он повторил попытку, но Даша проявила неожиданную твердость.

– Потом, – мурлыкнула она, целуя Клима в щеку, – все потом, Климушка. Если будешь вести себя хорошо, я даже разрешу тебе его порвать!

Мысленно представив, как будет рваться Дашино платье, Клим застонал.

– До «потом» я могу и не дожить, – проворчал он, пряча руки в карманы, от греха подальше.

– Доживешь, Климушка. – Даша победно улыбнулась, обвила его шею руками, прижалась своим золотисто-атласным телом.

Негодница…"

"Ремизов отмечал юбилей с размахом, на весь уикенд снял загородный пансионат со всеми потрохами: рестораном, бассейном, теннисными кортами и коттеджами. Чтобы почтенной публике было где и повеселиться, и освежиться, и размяться, и отоспаться после ночных буйств. Это только с виду Борис Иванович – человек чопорный и солидный, но знающие и особо приближенные лица поговаривали, что в последнее время Ремизов разительно изменился. Целый год после смерти горячо любимой супруги он носил траур, вел жизнь аскета и затворника, а потом точно с цепи сорвался, пошел вразнос.

Аскезу заменили ночные катания на катере по Москве-реке в компании веселых ребят, легкомысленных моделек и цыган с медведями, кутежи в ресторанах, один раз даже пьяная драка – в общем, седина в бороду, бес в ребро. Друзья и родственники к выкрутасам Бориса Ивановича сначала относились с пониманием и даже некоторым сочувствием, а потом не на шутку испугались, попытались его образумить и охолонить. Но Ремизов был не из тех, кого можно так просто притормозить. Привыкший жить своим умом, от вразумителей он поначалу просто отмахивался, а когда те стали проявлять излишнюю настырность, разбушевался не на шутку, поговаривали, даже завещание в сердцах переписал. Вразумители сразу попритихли – ссориться с Ремизовым никто не желал. Дети для проформы пообижались, а потом оставили папеньку в покое, только бы тот сменил гнев на милость и не урезал, чего доброго, им финансирование. А Борис Иванович угомонился так же внезапно, как до того сорвался с катушек.