И на моей улице перевернется грузовик с мороженным. Отольются кошке мышкины слезки. Нервничать он меня заставляет!

Однако, когда Бергман наконец всплывает на моем горизонте, достойно я ему ответить не могу, ибо лежу на массажном столе в состоянии полного благодушия и расслабленности. Потрясающий массажист, которого мне посоветовала Анька, сотворил чудо, и я чувствую себя тряпочкой. Хорошо отутюженной, наглаженной и довольной тряпочкой. Это уже второй сеанс, обязательно приду еще.

– Левина, – едва ворочая языком блею я в трубку, лежа под горячим полотенцем.

– Ты там дрыхнешь, что ли, спящая царевна?

– Весь гроб, мерзавцы, раскачали, но целовать – не целовали…

Я бы не возражала, если бы сейчас не надо было вставать и куда-то идти, а можно было бы вздремнуть часа четыре прямо на столе…

– Ты напилась? – после небольшой паузы, связанной с осмысливанием сути стиха, уточняет Бергман.

– Нет. Я отдалась сильным крепким мужским рукам, – сознаюсь я. – Это был глубокий подробный… массаж.

В моем голосе слышится восторженно-утомленное придыхание.

– Яна, если ты пошла во все тяжкие, я за это ответственность нести не собираюсь, – склочничает Гера.

Господи, какую он там ответственность собрался брать? Я ему, что, в подоле маленького массажиста принесу?

– Какая стремительная трансформация: от спящей царевны до падшей женщины, – бормочу я, видимо, в слух.

– У нее было семь богатырей, и прежде, чем качать ее в гробу, они ее туда и загнали. Помни об этом и блюди себя, как полагается! – нудит внезапно выискавшийся адепт высокой морали.

– Все-таки есть еще богатыри на земле русской, – мечтательно говорю я, представляя себе почему-то семь австралийских пожарников с прошлогоднего календаря, который я отказываюсь снимать вот уже девять месяцев.

Хрен с ними с датами, главное – эстетика, я считаю.

Я и так после расставания с Димкой веду себя как монашка, надо бы уже кого-нибудь прижать к комиссарскому телу.

– Левина, тебе нельзя богатырей, – рявкает Герман.

– Откуда такие ограничения? – вяло удивляюсь я. – Ты вообще зачем звонишь? Испортить мне все удовольствие?

Мое уютное уединение в полутьме среди горящих ароматических свечей нарушает заглянувший ко мне обладатель божественных рук:

– Кто говорит об удовольствии? – весело переспрашивает он.

– Левина, срочно покинь бордель! – ярится Бергман. – У нас с тобой сделка на носу!

– Я не могу срочно, я голая. Отстань.

Сердитое сопение в трубку.

– Небось этому хмырю ты песни не пела.

– Не могла, он сделал все, чтоб у меня слов не было. Давай уже ближе к делу, чего тебе понадобилось? – вздыхаю я.

Все же у Бергмана талант обламывать кайф, он своим брюзжанием прямо-таки вырывает меня из блаженства.