И подбородок сильный, как у Моны Лизы… А лоб мыслительницы — открытый и характерный… Овал лица и шея — гордячки, а что-то смягчает их… Должно быть, эта детская наивность чуть припухлых щек… Откуда она тут взялась? И сколько же ей лет? Двадцать пять, от силы двадцать семь», — думал Нестеров, подчиняясь невольному течению своих мыслей и не в силах думать сейчас о другом.

— Письмо длинное, сумбурное: просим содействия, просим содействия… Заладил Фролов… А в чем суть вопроса? Где начало? А самое главное, в чем цель всего вашего дела? — откладывая письмо майора Фролова в сторону, спросила Калинкина.

Нестеров обратил внимание на то, как она это сказала: слова ясные, точные и прямые, прямее некуда, а тон простой, доброжелательный и, более того, заинтересованный. «Деловой человек. Сразу хочет взять быка за рога. Видно, обучила нужда уберегаться от пустых слов», — переносясь мысленно от внешности Калинкиной к манере ее суждений, подумал Нестеров.

— Всего в бумаге не напишешь. Тем более при бумаге живой человек. Расскажет, что к чему, — сказал Нестеров, смягчая приговор, который вынесла Калинкина письму военкома."

"— Это вернее и надежнее. С этого и начнем. — Калинкина вдруг так весело рассмеялась, что от ее строгости и помина не осталось. Лицо ее стало еще восхитительнее, потому что и в огромных глазах, и на щеках, и на губах изящного рта появилась лукавинка, за которой угадывалось буйство, сила, удаль молодости, таившиеся в ее натуре. «Ой-ой!» — только и сказал себе Нестеров.

— У вас тут до войны жил учитель, заведующий школой, — проговорил Нестеров, дивясь про себя стремительной смене выражения лица Калинкиной. Только что весело смеялась, напомнив ему озорную девчонку, и вот уже снова строга и недоступна. — Фамилия его была Перевалов Иван Алексеевич. Вы не скажете, остался кто-нибудь из его семьи?

— Остался.

— Кто же?

— Я осталась.

— А вы кто ему?

— Была жена. А после Сталинграда — вдова.

— Вон как!

— Да, вот так.

8

Солнце катилось по горизонту, превращая на мгновения воду в озере в литое золото, стекла в парнике — в пылающий костер, макушки кедров — в красно-медные купола соборов. Заглянуло оно и сюда, в колхозную контору. Вот в распахнутое окно хлынул багряный свет, облил аккуратно прибранную в тугую прическу на затылке голову Калинкиной, ударил в глаза Нестерову, высветил все его ранние морщинки на круглом лице, нажитые на фронте, коснулся темно-русых волос с легкой сединкой на висках, пронзил, не пощадив перед ней, перед Калинкиной, и того несовершенства, которое было у левого уха, — осколком снаряда верхняя его кромка была вырвана, и краснота, образовавшаяся на раковине, никак не проходила.