Нестеров выпрыгнул из кузова, надел на плечи вещевой мешок, винчестер и зашагал к деревне.

Дойдя до первого двора, он остановился возле бревенчатого сруба, стоявшего напротив дома, присел на сутунки и решил понаблюдать и покурить.

Широкая улица деревни покрылась светлой изумрудно-зеленой травой. Распустился лист на березах, на кустах малины и смородины в палисадниках. На улице, которая хотя и была немного изогнутой, но просматривалась из конца в конец, — ни души. Не видно и собак, не бродят и телята со свиньями. «Будто от немцев ушли», — подумал Нестеров.

Близился вечер. Солнце закатывалось на лугах. Но оно еще не опустилось за горизонт, висело над его чертой. Оттуда, из-за озера, падали на дома багровые пятна, окна жарко пылали, отражая лучи солнца, и казалось, что там, внутри домов, бушует пожар.

«Ну что ж, пойду искать сельсовет или контору колхоза». — Нестеров встал, по привычке расправил под ремнем гимнастерку, подтянул голенища сапог, стряхнул мусор с брюк, поправил на голове фуражку.

Он шел не спеша, приглядывался к домам, ища глазами вывеску или какое-нибудь иное обозначение.

Почти все дома были одинаковыми — пятистенки, крытые тесом, с узорными наличниками, тремя окнами. Дворы отделялись друг от друга заборами и были крытыми. Два дома подряд стояли нежилыми. Поверх ставней крест-накрест были доски.

Деревня, по-видимому, строилась в одно время. Дома, хотя и почернели, подернулись по крышам прозеленью, но были еще крепкими, без гнилушек, без осевших углов и разваленных труб."

"Нестеров был уже на середине деревни, когда увидел большой крестовый дом, метров на пятьдесят сдвинутый от линии улицы ближе к кедровнику. Дом был с парадным крыльцом, светлыми окнами. Сразу за домом, вразброс, стояли четыре амбара, каждый на прочных стойках из лиственницы, с навесами над дверями под замками. Двора никакого не было. Поляна преграждалась кедрами. Сбоку от крыльца, между окон, на доме потускневшая, со следами проступившей ржавчины вывеска из крашеной жести: «Правление пихтовского колхоза “Путь Ленина”. Перед домом трибуна из бревен и досок, с красной звездой, выпиленной из плахи и покрашенной ядовито-малиновой краской.

Нестеров свернул с улицы. «А вот то, что мне надо», — подумал он, передергивая плечами под тяжестью вещевого мешка.

Дверь в доме с визгом открылась, и на крыльцо вышла женщина в длинной синей юбке, белой кофте с напуском и белом платке, повязанном клином. Она спустилась на несколько ступенек, рассматривая Нестерова, стараясь узнать его, на мгновение остановилась и вдруг кинулась назад с криком:

— Евдокея! Дуня! Пришел чей-то!..

До сердца пронзил Нестерова этот возглас, в котором почудилась и надежда и радость.