Один на фронте еще был, другой же, когда «вышибли» из города. Многое они ему напоминали и делали душу его больной.

И отмахнувшись от них, Павел Матвеич приподнял голову, положил затекшие руки калачом возле себя и произнес вслух:

— Да, она, пожалуй, что только одна она спасение.

— Вы чего? — отозвался из-под машины Сашка.

Павел Матвеич не расслышал его. Он оперся подбородком на положенные друг на друга кулаки своих рук и еще раз произнес шепотом, про себя:

«Да, она одна!»

И он стал думать о Елене Сергеевне. О, этой весной он познал впервые какую-то сладость томления душевного в думах о женщине. В данном случае это была Елена Сергеевна, без которой — ему казалось теперь — и жизни у него нет, и «вживание» его в «среду» не получится, как не получится без нее, не сложится его жизнь сама вообще. Он перебирал в памяти все, что с ним случилось, и ему теперь казалось, что выручить его сможет теперь только женщина.

Павел Матвеич даже и не заметил, как все осмерклось в лесу, забыл и про Сашку и не понял, куда от его глаз исчезли желтые сережки баранчиков, перед самым дубом стоявшая прекрасная рюмка сон-травы. Он даже не заметил того, что творилось в лесу.

А в лесу творилось что-то сказочное. Вначале, когда Сашка начал обрушивать разводным ключом края перекопа под машину, и вечерний, затухающий косой свет в лесу, и пленканье соловьев, и проба голосов, как перед выступлением, — все было вначале обычно, и ничто не нарушало этой обычности.

Но через полчаса все изменилось. Через полчаса, когда в лесу поосмерклось, те соловьи, что были и пели лениво близ поляны, словно как погрудились, сбились ближе к дубу, что стоял посредине поляны, и тогда раздался первый настоящий, концертный посвист какого-то мастера. Он сразу взял так, что весь этот великолепный концертный зал, с дубами, с цветами, с ароматным легким воздухом, как будто осветился, как будто в нем разом зажгли какой-то непривычный звуковой свет, и он заиграл и между голых и черных стволов дубов, и между желтоватых от первых ранних листков ветвей старого дуба. «Федор, Федор, Федор, — взял певец и, пустив свирель, как-то очень похожую на «ах!», закончил: — Ах, а любовь-то, любовь, любовь есть!»

Сашка от этой музыкальной фразы работу бросил и выбрался на край перекопа. А певец, закончив первую свою фразу, вывел вторую: «И ты, и ты, слышь, слышь, слышь, чур, не тужи!» Едва он это выпел, как ему ответил тут же сразу второй: «Так, так, так, верь нам, верь нам, верь! Любовь-то, любовь есть, есть, есть!»"

"И тогда пошло. Тогда из каждого угла поляны посыпались трели, полные значения, чистоты, красоты и смысла. Концерт начался, запели все, что так недавно еще только пленькали, бормотали, пробовали лениво голоса. Пело, должно быть, с полсотни голосов.