И не надо никаких слов, выяснений и воспоминаний! Мы разговаривали друг с другом, как пришельцы с других планет, как марсиане или другие, неизвестные науке инопланетяне – никакого вербального контакта. Только тактильный, самый действенный, точный, безошибочный и прочный. Руки и тело не могут лгать. И глаза не могут лгать. Лгать могут только слова. А слов у нас не было. Да и ни к чему они вовсе. Мы просто поверили друг другу. Мы верили в то, что все может вернуться, получиться, – и опять сомневались, опять не верили. Мы признавали свои ошибки и не пытались их оправдать. Просто просили друг у друга прощение, просто очень просили друг друга все забыть. И очень сильно пытались в это поверить. Казнили друг друга и миловали – одновременно.

И еще – мы сейчас были незнакомцы и очень близкие знакомые. Все было изведанным и совсем неизвестным. Мы узнавали и познавали, как в первый раз, впервые, себя и друг друга.

Да что там говорить – и так все ясно.

Вспышки рьяного небесного разгула освещали на доли секунд лица. Мы жмурились, но не отводили глаз друг от друга.

Она думала о том, как он прекрасен. Его лицо, плотно сжатые губы, сдвинутые к переносью брови. Его руки, нежнее которых на свете нет. Впрочем, какой у нее опыт… Но опыт тут и вовсе ни при чем – так она была в этом уверена.

Он смотрел на ее лицо, прекраснее которого не было. И не потому, что не было родней! Просто ему нравилось в ней все. И всегда, кстати!

Потому, что это была его женщина! И какой там возраст и недостатки! О чем вы говорите! Смешно!

Он видел все ее морщинки, усталые глаза, потяжелевшую грудь.

И так, как он любил ее сейчас, сегодня, в этот момент абсолютного безумия и сумасшествия стихии, он не любил ее ни-ког-да! Ее – свою родную. Свою жену. С которой прожита лучшая часть его жизни. Лучшая – это он знал точно. Смешно было бы спорить!

Он узнал, понял, что не может жить без нее!

До него это, слава богу, дошло! И он очень надеялся, что вовремя, что не опоздал.

Прости его, Господи, за самоуверенность! Просто – прости. И еще – пожалей!

Мы уснули вымотанные и опустошенные. Да и безумство за окном начало постепенно стихать – тоже, видимо, притомилось.

Неожиданно рано утром проснулась и села на кровать. Кружилась голова и подташнивало. Сколько же я вчера выпила? Наверное, бутылки полторы точно. Я, которой всегда хватало двух рюмок коньяка или водки или одного фужера шампанского.

Покачиваясь и шаря ногами по полу в поисках тапок, я подошла к окну. Небо, набухшее, серое и тяжелое, висело как напоминание о прожитой ночной стихии. Море, темное, мышиного цвета, было тревожно и все еще беспокойно. На мокром песке валялись обрывки бумаги, покалеченные зонты и пляжные кресла, бутылки всех мастей и рваные полотна ткани.

И еще было очень тихо. Очень беспокойно и тревожно тихо.