«Базиль! Обдумавши все старательно, прихожу к выводу, что лучшей персоны на роль душеприказчика не подберешь. Ты чертовски подходишь. Инструкции простые: не заморачиваясь романтикой и прочими благоглупостями, продай все, по хорошей цене, а пистоли и луидоры — на счет «Рапиры». Если захочешь что-то на память, ради бога. «Avansez, nes tombez ha».

Среди достоинств Смолина знания французского никогда не числилось, но эту фразочку он от Шевалье слышал раз несколько. Будь здоров и не падай. Не самое глупое изречение, господа…

Ну, прикинем. Записка эта написана всего днем позже, чем было по всей форме составлено завещание, согласно коему единственным наследником Шевалье становился гражданин Смолин В.

Я. Интересно, на него уже тогда начали давить, и он понял, что дело серьезное? Или просто, как предусмотрительный человек без близких родственников, задумался о будущем? А впрочем, какая теперь разница…

Откинувшись на спинку кресла, упекая дым в потолок, Смолин разглядывал большую застекленную фотографию, висевшую аккурат напротив. Цветная фотография (должно быть, качественная американская пленка), но сразу ясно, что сделана она десятилетия назад, — даже если не обращать внимания на лица.

Ну а ежели обратить…

Трое на фоне редколесья, все в светло-зеленой форме без знаков различия, с громадными пистолетами на поясах. Слева — молодой белозубый негр, самый высокий из троицы, самый из них веселый, уперевший руки в боки. В центре, конечно же, Шевалье, каким он был лет сорок с лишним назад. А справа…

Тот самый легендарный деятель, чьи берет и борода известны сейчас всему миру — увы, исключительно благодаря усилиям циничных козлов, превративших эту физиономию в раскрученный коммерческий брэнд… Че Гевара, конечно.

И надпись, занявшая весь нижний правый угол фотографии. «Компаньеро Контратьеф» — это еще можно понять, а вот остальное Смолин понять не мог по причине совершеннейшего незнакомства с наречием Дон Кихота. И размашистая подпись Че. Шестьдесят третий.

Смолин вдруг обрушился в прошлое, в свое безмятежное пионерское детство, когда жизнь была прекрасна и удивительна, когда трещали барабаны и заливались горны, а из репродуктора рвалось:

Куба, любовь моя! Остров зари багровой…  Слышишь чеканный шаг? Это идут барбудос…

«Шестьдесят третий год, — подумал Смолин, охваченный некой угрюмой, тяжелой тоской.

 — Мы были сопляки, мы во все это верили… а Пашка, дурак, вздумал вдруг, кривляясь, проблеять неведомо кем пущенную пародию на эту песню:"

"Слышишь собачий лай? Это идут барбоски. Ты поскорее в кусты удирай… Слышишь собачий лай?

«Мы его побили, — вспомнил Смолин.