— Толковище-то всерьез и не начинали еще, все у козла впереди.

— В общем, запоролся ты, Лешенька, — сказал Смолин. — Ну, не молчи! Обоснуй, почему мы тебе не должны яйцы отрезать?

Со звуком, напоминающим жалобный всхлип, Маевский наконец-то разинул рот:

— Я… Я не нарочно… Они… Я…

И замолчал, лихорадочно переводя взгляд с одного на другого.

— Соберись, тварь, — брезгливо поморщился Смолин. — И слушай сюда. Я тебе буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать, сука, как на исповеди. Усек?

— Я… Они…

— Помолчи пока, — сказал Смолин. — Рассмотрим пока варианты на будущее, в том числе и ближайшее. Самый простой — дать тебе сейчас под дых легонечко, чтобы барахтаться не смог, окунуть головой в ручей и подержать, пока не захлебнешься. Бросить тут же с вывернутыми карманами и уехать. Ну кто нас искать будет? Если что, доказательств никаких, у нас сейчас с полдюжины свидетелей, что все мы трое водочку жрем на даче в компании легкомысленных девочек… Дешево и сердито. Буль-буль. Был человек, и нет человека.

Маевский издал неописуемый звук, инстинктивно попробовал вырваться, но Шварц держал крепко.

— Это — смертоубийственный вариант, — сказал Смолин. — На случай, если мы все же решим не пачкаться мокрухой, есть второй вариант, без трупов, зато, пожалуй, гораздо более жуткий… Один звонок… — Он двумя пальцами достал телефон из нагрудного кармана джинсовой куртки, повертел его и спрятал обратно. — Один звонок — и уже через пару минут в районное УВД прибежит девочка, вся в слезах, в одежонке порванной, кинет заяву, что буквально вот только что некий гражданин Маевский ее изнасиловать пытался прямо у себя на дому. Ты ж один живешь, козел, квартирку сроду на сигнализацию не ставил. Пока мы сюда ехали, хатку твою аккуратно отмычкой вскрыли и под кровать девочкину заколку кинули, пару пуговиц от блузочки, еще всякие мелочи… Алиби у тебя конечно же не имеется. Мы, все трое, ежели что, будем категорически отрицать, что ты в это время с нами общался под ясной луной. И закроют тебя в камеру, когда еще полночь не пробьет. Летягин тебя, может, и вытащит — но когда это еще будет. День другой на нарах прокантуешься.

Глыба охотно подхватил:

— А в камере таких, как ты, на дух не переносят. Рачком установят и очко раздолбают в самоварную трубу. Вынесут тебя оттуда с драной задницей… Ты меня слушай, я на нарах чалился, еще когда твои папка с мамкой решали, мастерить тебя или в презике в мусорное ведро выкинуть… Точно тебе говорю, очко порвут качественно…

— Ты его слушай, — серьезно сказал Смолин. — Он дело знает.