Долетели только её слова:

— Нет, нет, я хочу остаться!

Ричард попытался одной рукой расстегнуть джинсы, но это не выходило.

— Грегори, мне нужна твоя помощь.

Леопард посмотрел на него:

— Хочешь потрахаться, раз есть шанс?

Ричард зарычал, я пискнула. Натэниел захныкал. Я умом понимала, что это глупо. Что Ричард никогда не причинит мне вреда — в этом смысле. Но у страха свой разум. Натэниел — леопард-оборотень, и он тоже был в ужасе. Логики нет там, где есть страх.

— Если я перекинусь, штаны порвутся, а у меня в этом доме уже нет сменной одежды.

— Я думал, ты лучше себя контролируешь, Ульфрик, — пророкотал Грегори.

Ричард тоже приоткрыл клапан и выпустил злость наружу:

— Я на языке, в глотке ощущаю их страх, будто я уже проглотил их! — заорал он.

Здоровой рукой он взялся за порванный перед футболки и потянул — и вдруг оказался передо мной голый до пояса и с такими глазами, что я бы и в нормальном состоянии испугалась. Дикий, свирепый взгляд, состоящий наполовину из ненависти, наполовину из похоти. Ненависть и похоть в глазах мужчины — не лучшее сочетание.

Ему стоило физического усилия отвернуться от меня и посмотреть опять на Грегори.

— Ты почувствовал?

Ответом Грегори было низкое рычание, в ответ на которое Натэниел снова заскулил.

— Помоги мне Бог, она боится увидеть меня голым, и мне это, гаду, нравится. Мне нравится, что она меня боится, и я себя ненавижу за то, что мне это нравится. Ardeur проснётся, но Бог один знает, что мы до того натворим. С ней, с таким страхом, я не доверяю себе, Грегори. А что бы ни случилось, я хочу иметь одежду, когда все кончится, потому что мне точно захочется рвать отсюда когти к такой-то матери.

Одной рукой он расстегнул ремень и нажал на верхнюю кнопку штанов.

Кнопка расстегнулась, и он, все ещё придерживая штаны, сделал движение рукой, и кнопки расстегнулись по всей линии. Штаны раскрылись, и все вывалилось наружу. Либо на Ричарде не было белья, либо оно не могло его удержать."

"Я столько раз видела Ричарда голым, что счёт потеряла. Вид его обнажённого тела когда-то заводил меня, пугал в смысле бог-ты-мой-как-же-такая-штука-влезет, заставлял ревновать, когда я потеряла монополию, злиться, когда он говнился и пытался ткнуть меня мордой в тот факт, что я все ещё считаю его красивым, но он уже не мой.

Все эти эмоции, плюс вожделение, но не страх. Никогда не было ощущения, что он физически намного больше меня, намного сильнее, намного… он бы никогда не нанёс мне физического вреда, и никогда раньше я его физически не боялась, но я боялась сейчас. Боялась так, как полагалось бояться девственницам, когда их похищали белые работорговцы. Боялась, что меня растерзают. Боялась этого тела внутри своего. Боялась так, как никогда не боялась никого, кого люблю.

Я закрыла руками глаза как ребёнок.