Пока отвратительный смысл слов про дядюшку Павлины доходит до меня, в дверь позади просовывается голова Кольки и нетерпеливо говорит:

— Слышь, это… Вероник… ты тут еще долго? Я ж поговорить с тобой хотел!

Оглянуться даже не успеваю, а Морозов уже подскакивает на своей койке, как ошпаренный. И сразу же садится, впившись в меня потемневшими синими глазами. Павлина инстинктивно отсупает в сторону на шаг из-за его чересчур резкого движения, но он словно не замечает.

— Ника… — хрипло произносит мое имя с какими-то необычными потерянными интонациями и умолкает.

А смотрит-то как!

С чувством такой интенсивной вины, такой затаенной болью… как будто бы ждет, что я сейчас начну на него кричать. Или потребую немедленно прекратить наше общение.

— Сейчас подойду, — зачем-то говорю Кольке через плечо, продолжая глазеть на Морозова, и только потом с чувством безумной неловкости обращаюсь к нему: — Матвей… я, наверное, невовремя, извини. Не ожидала, что у вас будет настолько личная беседа…

— Насчет невовремя это ты точно подметила, — охотно соглашается Павлина трагически-милым, прямо-таки сахарным голоском. — Вероника, послушай… я понимаю, что сейчас вы с Матвеем встречаетесь, и наше близкое общение может тебя расстроить, ведь первая любовь всегда…

— Пава, — жестко перебивает ее Морозов. — Выйди отсюда. Прямо сейчас. А Ника останется здесь… если всё ещё хочет этого.

Последняя фраза в его исполнении снова вызывает у меня какое-то двойственное чувство. Как будто в ней есть оттенок некого подвоха, который я никак не могу расшифровать…И это невольно озадачивает.

А вот Павлине хоть бы хны. Она лишь красиво склоняет голову набок и приподнимает тонкие брови трогательным островерхим «домиком».

Это получается у нее так искусно, что невольно наводит на мысль о долгих тренировках перед зеркалом. Или о вьевшейся в подкорку привычке давить на жалость. Потому что только многократным повторением можно заставить мышцы бровей двигаться так четко, выразительно и пластично."

"— Хорошо, Матвей, как пожелаешь, — кивает она укоризненно и рассеянным движением указывает пальчиком на стакан с водой, который стоит на тумбочке возле его койки. — Не забудь про свою воду. Врач просил напомнить, что нельзя допустить обезвоживания, и велел проследить, во сколько ты выпьешь. Давай, сделай это сейчас, и я сразу уйду, хорошо? Заодно сообщу твоему врачу время приема питья…

Она держится абсолютно естественно и вроде бы проявляет понимание к сложной ситуации Морозова. Но не для меня… учитывая воспоминания о ее выходках в особняке.

— На твоем месте я бы не стала это пить, — натянуто предостерегаю я Морозова, который по-прежнему не сводит с меня взгляда. Мрачного и тяжелого, как у генерала, проигравшего сражение.