— Нет, я действительно не могу…

Но она продолжала сидеть рядом, и это обнадежило Сесилию.

— Урсула, мы с Александром говорили обо всем, он рассказал мне все, что смог вспомнить. И это было нелегко для нас обоих. Мне тоже сначала показалось, что все это отвратительно. Я не понимала, как можно быть таким, как он. Это было как болезнь, хотя я не думаю, что это можно назвать болезнью. И в то же время он просто замечательный человек!

Сестра Александра кивнула, плотно сжав ярко накрашенные губы, потом вздохнула.

— Ну, хорошо, я попытаюсь. Хотя мне все это противно.

И она рассказала все: о чуме, от которой погибли их братья и сестры, о несчастной матери, обожавшей Александра, об отце, который был развратником, каких мало."

"— А картины? — спросила Сесилия. — Александр говорил мне о каких-то картинах в комнате отца, которые ему не нравились.

— Уфф! Картины в комнате отца и вправду были противоестественными. Вызывающе жирные тела женщин. Не искусство, а просто… как же это назвать? Просто грязная мужская фантазия. Мать ненавидела эту комнату, и когда отец умер, она сожгла все картины.

— Как ты думаешь, не оказали ли они какое-то влияние на формирование Александра?

Урсула задумалась.

— Не знаю. Думаю, вряд ли. Во всяком случае, из-за этих картин он был много раз бит.

— Как все это было?

— Несколько раз обнаруживалось, что он заходил туда. Эта была, как ты понимаешь, запретная территория. И отец приказал слуге отвесить мальчику десять палочных ударов, если тот будет соваться в его комнату.

— Значит, Александру нравилось заходить туда и смотреть на всю эту мазню?

— Не могу сказать точно. Думаю, все это не имеет особого значения.

«А я так не считаю», — подумала Сесилия.

— Ты сказала, что Александр всегда бывал несчастен в любви?

— Да, абсолютно. Ведь ему не было и двенадцати лет, когда его застали врасплох в одной немыслимой ситуации.

— С мужчиной?

— Да. А именно, со слугой отца, оставшегося у нас после его смерти. Разумеется, он в тот же день был уволен. Ему учинили допрос, хотя он уверял всех в своей невиновности.

— А потом что-нибудь было?

— Не раньше, чем в то время, когда поползли эти гадкие слухи.

Сесилия уставилась в потолок.

— Ты говоришь, двенадцать лет? А в каком возрасте его пороли за то, что он заходил в ту самую комнату?

— Это было… Да, это было в последний год жизни отца.

— Значит, Александру было лет шесть-семь. Ты видела, как его пороли?

— О, я уже не помню! Нет, этого я не помню!

— А во время порки никто не заметил в нем чего-либо странного?

— Нет.

— Почему слуга остался у вас, когда отец умер?

— Он просил и умолял об этом мать.

— Вот так-то! — торжествующе произнесла Сесилия.