По квартирам и участкам ходили специальные уполномоченные из местных жителей, все вынюхивали, высматривали, зачитывали постановления, издаваемые оккупационными властями.

В городе действовал комендантский час. Вечером и ночью патрули могли расстрелять любого человека, вышедшего на улицу без пропуска.

Люди голодали. Продуктов не хватало, все шло на нужды армии и полиции."

"– Ели зеленуху – это такая черноморская рыбка, – рассказывала Юля. – Подростки ловили, подкармливали нас. Однажды добыли килограммов пятнадцать сухой кукурузы в початках, выменяли на старую одежду.

Радости было немерено. Пинцетами выковыривали зерна, мололи в муку, потом варили ее с солью и жарили лепешки на сухой сковородке, чтобы какой-то вкус получался. Немцы с полицаями сперва не очень лютовали, призывали строить новую Россию без тиранов-большевиков. Звали на работу, требовали доносить на знакомых и соседей по первому подозрению в связях с подпольщиками. Даже танцы в городском клубе несколько раз устраивались. Они как-то смешно выглядели, проходили под прицелом автоматчиков. Однажды пацанов поймали. Забрались дураки ночью на почту, разворошили посылки, которые немцам приходили из Германии. Они загрузили съестное в мешок, а когда выбирались, на часовых с собаками нарвались. Их расстреляли на городской площади, чтобы другим неповадно было воровать. Родители в истерике бились, полицаи хохотали, руки им скручивали. Пацаны плакали, просили пощадить. После этого случая участились диверсии, полицаев резали неизвестные люди, однажды в окно администрации гранату бросили. Режим ужесточили, народ хватали по первому подозрению или доносу. Тотально отлавливали молодых парней, которые могли стать партизанами. Одних расстреливали без суда и следствия, других в лагеря отправляли.

Она рассказала, как оккупанты уничтожили всех евреев под Магарачем, расстреляли военнопленных в лагере на Боткинской. Как умирали коллеги по музею. Водитель Репнин был пойман патрулем в разгар комендантского часа. Он имел пропуск, но в этот день забыл его в музее. Пожилая Анна Васильевна Бахмутова загнулась от чахотки. Труп молодой Лизы Царицыной, обглоданный собаками, валялся в ее собственном дворе. Над ним причитала ополоумевшая мать.

– Но знаете, что было самое страшное, Вадим? – Юля съежилась, втянула голову в плечи. – Не зверства фашистов и их приспешников, не голод, не холод, не ужасы оккупации, к которым все же привыкли. А те два дня полного безвластья в сорок первом, когда ушли наши, а немцы еще не появились. Дикий страх сжимал горло, город словно вымер. Одни уехали, другие попрятались. Только ветер дул по улицам, носил мусор. И никого нигде, даже канонада прекратилась. Это изматывало, сводило с ума.