Но не надейся избавиться от меня. Ты под моей защитой, и до окончания контракта не советую делать глупости. Если попытаешься сбежать, посажу в бункер моего дома до истечения седьмого дня. Хочешь наслаждаться свободой, заниматься карьерой и встречаться с друзьями – смирись, что я буду рядом. Повторяю, я – твоя тень.

Она дёрнулась, явно желая еще что-то сказать, но промолчала. Дождалась, когда я выйду в коридор, и хлопнула дверью за спиной. Что-то глухо упало в комнате, я потянулся, чтобы вернуться, помочь, вдруг в обморок снова рухнула, но услышал плач. Тихий и сдавленный, будто девушка зажимала рот ладонями, чтобы ее никто не услышал.

Задавил в зародыше желание вернуться и успокоить. Во-первых, успокаивать буду… долго, если начну. Во-вторых, нет у нас времени на покой. Всё это можно решить потом.

Сжал кулаки и спустился на первый этаж, чтобы провести полную проверку выполненных работ и дать парням распоряжения. С этого дня Еву будут сопровождать четверо моих ребят. Я, естественно, тоже буду рядом. Спать придётся у неё в комнате, надо прихватить спальник. Это будет пыткой, но… я не мог оставить Еву ни на секунду.

Неделя, о которой говорил Комар. Эти семь дней наверняка что-то значат, и дело не в свадьбе. Или в ней? Надо бы пообщаться с Дрэйками. Я чертыхнулся и выудил бумажку с телефоном Эвелины. Совершенно забыл о её просьбе, отвлёкся. Набрав номер, слушал длинные гудки и смотрел в экране работающего в холле телевизора. Шли новости, короткие кадры сменяли друг друга, и я бессильно опустил руку.

– Водитель госпожи Дрэйк не справился с управлением, – лениво-трагичным тоном сообщил диктор. – Ральф Мозер и Эвелина Дрэйк погибли на месте.

Глава 24.

Ева

Я сползла по стенке и, грызнув предплечье до крови, сдавленно заорала. Урод! Все они уроды. Пользуются, запирают в клетку, а я никому не нужна. Эти все фанаты, менеджеры, гримеры, танцоры, телохранители – присоски к папиным деньгам. Я лично никому не интересна! И мои проблемы – только мои.

Залетела от Пре-е-ескота?! Как он мог вообще такое подумать? А что я хотела? Веду себя, как последняя шваль, одеваюсь, как проститутка, на меня не пускает слюни разве что сосед-кастрат.

И что дальше?

Я зажала голову руками и разревелась, как тогда… когда Оливии не стало.

Я же девочка из приличной семьи, не имею права устраивать сцены, не могу плакать и показывать свои эмоции. Отец запретил раскрывать свои переживания публично, со временем это даже помогало мне держать свои психи в узде, только эпатаж и спасал.

Когда сообщили, что подруга погибла, папа два часа читал мне мораль в кабинете, как подобает себя вести на похоронах. Я смотрела на него, вернее, сквозь него, и не верила, что самый родной человек, самый близкий, будет нести такую несусветную чушь. Наивная.