А так… можно сказать, тебе повезло!

Я хмуро посмотрел на неё:

– Что с твоим голосом?

– Потапыч ещё спрашивает! – взвилась пискляво бабочка и вскочила с кровати, на которой лежала рядом со мной. – Забыл, что сделал?

Я похолодел:

– Где я? – с ужасом посмотрел на светлое окно. В белоснежных шторах запутались яркие лучи утреннего солнца. Светлая мебель, огромная кровать и зеркало в полстены. И так понятно, но я всё равно спросил обречённо: – Чья это комната?

От мысли, что я провёл ночь с бабочкой, пусть даже в бессознательном состоянии, отозвалась жаром в паху. Почему она хрипит, словно кричала подо мной всю ночь? Нет-нет, ничего не было… Или было? Боже, я спятил! Почему даже сейчас думаю об этом?

– Моя, – Ева прищурилась коварно, мотнула густыми волосами и подвинулась ко мне ближе.

Я посмотрел в её глаза, такие обманчиво невинные в своей яркой синеве. Опустился к нежным пухлым губам, которыми Ева тут же потянулась ко мне и, прикрыв веки, приоткрыла ротик, явно приглашая насладиться вкусом греха. Щеки коснулось лёгкое дыхание девушки. Я же не мог похвастаться таким же, сердце застучало набатом, в паху всё одеревенело.

Захотелось схватить её, подмять стройное тело под себя, раздвинуть стройные ноги и одним рывком овладеть порочной девушкой с глазами ангела… Вбиваться до тех пор, пока она ещё сильнее не охрипнет от криков, пока узкое лоно не сожмёт мой член в сладком спазме оргазма. Даже мысль о том, что я в доме Комара, и это его дочь, сейчас не останавливала меня. Ева хочет секса, а я жажду её, так почему бы не… Потянулся к её губам...

– Ой, – она вдруг распахнула глаза, прижала ладонь ко рту и поскакала прочь, сверкая полуголой попкой.

Да что с ней такое?

Я приподнялся на локтях и, ощутив болезненную пульсацию в затылке, застонал. Отрезвляющая боль окунула меня в ледяной поток самобичевания: я спятил?! О чём только думал? Почти трахнул дочь Комара в его же доме. Идиот! Может, у меня шок?

Снова потрогал повязку: наложена плотно, профессионально. Значит, меня осматривал доктор или медсестра. Провёл ладонями по обнажённому торсу и, скользнув под одеяло, выругался: где моя одежда? Огляделся и, не обнаружив ни брюк, ни даже трусов, с трудом поднялся и, обмотавшись сдёрнутой простыней, заглянул в ванную.

Ева, молясь унитазу, слабо покачивалась. Лицо её приобрело совсем уж зеленоватый оттенок. Подняла на меня заплаканные глаза и, пролепетав:

– Доволен, отравитель? Всё твоё хвалёное мясо! Варили долго?..

Закатив глаза, она бессильно рухнула на кафель.

Чертыхнувшись, я бросился к девчонке, поднял её на руки и, не обращая внимания на соскользнувшую простыню, понёс в комнату.

– Вот же глупая! – ворчал я, укладывая Еву на кровать.