Ольга Змеева, замерев посреди комнаты, одарила ее испепеляющим взором. Софья Лукинична продолжала атаковать:

– Видите, как нынче воспитывают! Даже не покраснела, кикимора!

Ольга побелела и сжала в кулачки тоненькие пальцы.

– Тощая, как цапля, дунешь – улетит, – продолжала оскорбленная супруга. – И такое вот пугало украло у меня мужа!

– Софушка! – взмолилась Ирина Лукинична. – Замолчи!

– А между тем, княгиня, у этой бабы-яги женишок есть! Еще не муж, а уже рогат! Полный идиот!

Налединская, бросив на пол веер, вскочила со стула:

– Не смейте! Матвей Никифорович – прекраснейший человек!

– А я разве возражаю? – пожала плечами Лаевская. – Конечно, прекраснейший. И горе у нас с ним общее.

Казалось, еще слово – и Ольга взорвется; она вонзила ногти в ладони, сдерживаясь изо всех сил. К ее счастью, шаркая и крестясь, в комнату вплыла Марфуша.

– Ой, глядите! – Лаевская моментально переключилась на нее. – Дурочка-то наша в вуали!

Блаженная обыкновенно ходила в темном коленкоровом платье, изрядно поношенном и залатанном, а на голову повязывала черный платок. В капоре с вуалью она явилась домочадцам впервые.

– Нестор Викентьевич вчера преставился, – объяснила Ирина Лукинична. – Марфушенька на отпевание ездила!

– Поют! – тоненьким голоском сообщила блаженная. Свои мысли для пущей загадочности она часто изрекала обрывочно. Слушателям приходилось самим додумывать, что же «блаженная» хотела сказать. В данном случае, видимо, подразумевалось: «Нестор Викентьевич в раю, и там ему поют ангелы».

– Черти твоего кровопийцу жарят! – возразила Лаевская.

Возмущенная юродивая затопала ногами.

– Ты, Марфушка-болтушка, не переживай! – успокоила ее Софья. – Тебя на соседний вертел насадят!

Блаженная откинула вуаль и заорала, брызгая из беззубого рта слюной:

– Чур! Чур! Одолели!

– Демоны Софью одолели! – поняла ее Ирина Лукинична и вспомнила утренний разговор с Угаровым.

– Даже имени не произноси! – сверкнула глазами Лаевская. – Подлец! Развратник! На честь мою покушался!

– Какая в твои годы честь… – схватила Софью Лукиничну за руку сестра.

– В мои годы? Так и ты меня старухой считаешь?

– Конечно! Я старуха, и ты старуха!

– Тогда это платье и носи! – Софья Лукинична швырнула в сестру бархатной обновкой и выскочила прочь.

– Что за шум? – в гостиную заглянул зевающий Кислицын.

– Матвей Никифорович! – обрадовалась Полина. – А я думала, вас дома нет!

– Нет, я давно со службы вернулся, прилег, да и заснул! – молодой человек учтиво склонился над ее ручкой.

– Заболели? – забеспокоилась Налединская.

– Не выспался! – улыбнулся Кислицын. – Кто шумел?

– Маман! Кому ж еще!

– О! Княгиня! Прекрасно выглядите! – Матвей Никифорович подошел к Дашкиной.