Верно? Так зачем он после этого вернулся? За серебром столовым да за цацками? – Яхонтов указал на столик, где лежала горка драгоценностей. – Это же копейки!

– Он что, выходил и вернулся? Откуда вы знаете?

– Швейцар в себя пришел, рассказал: вслед за Тучиным и Тихон выскочил, мол, кралечку навестить. А через полчаса назад явился. И мешок швейцар видел, поинтересовался, что там. Тихон ответил: «Гостинцы кралечке!»

– Что ж, вынужден признать вашу правоту. Убийца – Тихон!

– Наконец-то!

– Но… Если он из-за денег убивает, зачем к Ухтомцеву забирался? Весь Петербург знал, что граф разорен!

– Следствие по делу об убийстве Ухтомцева закрыто! Самоубийство! Точка!

– Но пистолет, струна, веревка…

– Илья Андреевич! Я тоже вынужден признать вашу правоту. Простите! Но давайте рассуждать спокойно, по-деловому! Какая разница, за одно убийство Тихону пожизненное дадут или за пять?

– Его еще поймать надо! А если за пятым шестой последует?

Обмытый и переодетый Тучин уложен на диван в мастерской. Денис стоит у изголовья. Смотрит на картину – последний Сашкин шедевр. Не жаловал автопортреты, а вот перед смертью сподобился! Предчувствовал, что ли? Необычно как написал! Сломанная тень художника, задумавшегося перед мольбертом.

Подошел Тоннер.

– Денис, вам надо поспать! Пойдемте!

– Непонятно, непонятно! Не складывается! – раздраженный Илья Андреевич меряет шагами комнату Угарова.

– Что непонятного? – горячится Денис. – Непонятно одно! Где искать Тихона! Найду – задушу!

– Это не он! Не он убийца! – Тоннер все быстрее и быстрее бегает по комнате.

– Это еще почему? – спрашивает Терлецкий.

– Зачем он куклу мертвому Тучину подсунул?

– Да просто так, смеха ради!

– Смеха ради? Подумайте только, сколько времени у него на эту куклу ушло! Нет, он вор, обыкновенный вор. И украл деньги здесь, в доме! И мешок этот злосчастный тоже!

– Кто же тогда убийца?

– Не знаю, не знаю! – Тоннер достает трубку и тут же сует ее обратно в карман.

Глава двадцать шестая

Тубельт распекал Терлецкого, как напрудившего на паркет кота. Федор Максимович и сам так умел. Он терпеливо ждал момента, когда громы-молнии иссякнут. Уставился в одну точку, изображал раскаяние пополам с отчаянием, если и отвечал, то односложно, а больше отмалчивался, мол, оправдаться нечем, повинную голову меч не сечет.