– Вы его любите?

– Я бы сказала, люблю как брата, только вот брата-то я как раз и не люблю!

– Ваш брат – законченный негодяй! Он выдал вас замуж за содомита! Он ударил вас! Я… Я вызвал его на дуэль!

– Нет! – Полина вскочила. – Он убьет вас!

– Не убьет! Ваш брат – трус! Он отказался драться!

– Слава богу! – Полина отшатнулась от Кислицына и перекрестилась. – Я не переживу вашей смерти!

Наконец-то Никанорыч услышал знакомое слово. Господа все как сговорились, с утра меж собой изъясняются исключительно на французском. Притом на повышенных тонах. Дураку ясно: что-то случилось, а вот что? Языкам-то Никанорыч не обучен.

А вот теперь стало понятно! Из-за Амура всполошились. Статуя так обзывается, что в гостиной водружена на постамент. Жирный карапуз с луком и стрелами, точь-в-точь Владимир Андреевич в младенчестве! Такой же был паскудник! Лука со стрелами ему, слава богу, не давали, так он железные шарики с кроватей скручивал и ими кидался.

– Любимая!

Вот и Кислицын тоже про Амура! Неужели заметили, что Митяй правое яйцо у статуи отломал?

Полина с Кислицыным помолчали минуту, а потом снова на французском затараторили.

Опять ничего не понять!

– Но зачем вы писали Налединскому? А вдруг он помешает нашему бегству?"

"– Нет! Будь Юрий здесь, мы вместе, втроем обязательно нашли бы выход! Как думаете, сколько времени письмо будет плыть до Лондона?

Кислицын задумался:

– Навигация уже закрыта. Верно, через Ригу пойдет. Месяц, не меньше.

– Месяц туда, месяц обратно… – вздохнула Полина. – Через два месяца мое положение будет всем очевидно!

– Не волнуйтесь! Через неделю, максимум через две я получу деньги из Костромы! Дело верное!

– Да, да, – безнадежно сказала Полина.

– А как получим деньги, сразу уедем! В Америку! Или в Австралию! Сменим имена, начнем жизнь заново. Только бы не сорвалось…

– Думаете, без денег я не буду вас любить?

Кислицын посмотрел в глаза Полины. Ни до, ни после ему не довелось видеть такого взгляда, в котором было смешано все: тоска, печаль, радость, отчаяние, надежда, вера! И любовь! Сумасшедшая любовь, о которой Матвей Никифорович всю жизнь мечтал и описывал идиллически в своих романах. Однако в жизни женщины всегда оказывались приземленными, похотливыми, жадными и, как на подбор, пустыми.

С ними, как с куклами, можно было лишь забавляться! Случайно оказавшись в доме Лаевских, Матвей Никифорович вытянул счастливый билет, попал в собственный роман. Полина была словно соткана из его фантазий и в то же время абсолютно непредсказуема: Кислицын никогда не знал, что она скажет или сделает в следующую минуту.

– Моя любовь! – завороженно, пытаясь ответить таким же взглядом, прошептал он.

«Опять про Амура, – расстроился Никанорыч.