…Приехав в злополучный тот день на Шарташскую дачу, отец с семейным доктором и трехлетнею Лизой, застали в доме одну только тетку Аглаю. Взволнованную, нервную, с заплаканными от переживаний глазами.

– Тетка твоя и прежде девицею была вздорной, неспокойной, вспыльчивой. А тогда-то я впервые заметил, что не просто нервы это, а расстройство душевное. И в тот же день, едва мы наедине остались, призналась мне, что знала о романе твоей матери с другим мужчиной. И что ребенок этот, – отец сжал челюсти так, что заходили желваки. Набрал в легкие воздуху и на выдохе выпалил, – что не мой он, тот ребенок. И что Анна, матушка твоя, с новорожденною вместе к тому мужчине и уехала.

– Вы вот так поверили ей? – не дыша, спросила Лиза.

Отец мотнул головой:

– Аглая мне письма отдала, что мужчина этот моей жене писал.

Батюшка поглядел на Лизу, вздохнул снова и поднялся, чтобы в ящиках стола найти ту самую шкатулку. С письмами, – догадалась Лиза, прежде чем отец ее открыл.

– Гляди, ежели хочешь. Можешь прочесть.

Лиза медлила. Отец не смотрел на нее, отойдя теперь к окну – он и правда был совсем не против, кажется. Лизе сперва не очень-то хотелось лезть в родительские отношения – но не лезть теперь уж было нельзя.

Двадцать три года назад Аглая утверждала, что мать сбежала с любовником – теперь же твердит, что ее убили. Письма и правда помогли бы разобраться… Закусив губу, Лиза робко коснулась ветхого от старости листка. Подивилась красоте и уверенности почерка.

Письма было всего-то два. Да и то не письма, а записки короткие из пары-тройки предложений. Однако ж хранила их получательница заботливо: в той же шкатулке Лиза увидала голубую атласную ленточку, коей письма, очевидно, были перевязаны прежде."

"Содержание их оказалось более чем однозначным и иллюзий не оставляло. В одном письме некто, обращаясь к матери «mon amour», приглашал ее на свидание двадцать второго января в шесть часов вечера в гостиницу, которую Лиза даже узнала по названию.

Во втором же, датированном тридцатым января, тот же тип извинялся, что его ждет семья, и ему надобно ехать – однако «mon amour» навсегда останется в его сердце, и он ее не забудет… А письма свои он умолял сжечь. И еще наставительно, целых два раза, просил не писать ему, ибо письма может увидеть жена.

Лиза оторвала взгляд от красивых ровных строчек и поглядела на отца. От боли и обиды за него у нее сжалось сердце. Чем она сама, спрашивается, лучше своей матери, ежели после всего, что он пережил, у нее совести хватило его подозревать Бог знает в чем?..

Отложив письма, Лиза порывисто встала и подошла к отцу. Обняла без слов, так крепко, как только могла.

– Простите, батюшка. Простите, простите, простите…

– Тебя-то за что, Лизонька? Ты солнце мое. Если б не ты, рехнулся б я тогда, ей-богу.