Слава Богу, объемное пальто ее горничной скрывало то, как трясутся Лизины плечи, пока она, стараясь идти ровно и твердо – плакала навзрыд.

Такой она и явилась домой. Да, как на грех, первым кого увидела, был отец. Батюшка.

– Что стряслось опять, Лизонька? – растрогался тот.

Даже не стал ругать за то, что сбежала. Да и Лизе было не до объяснений, глупых подозрений и обид: как была, в пальто и шляпке, она бросилась к отцу, в его объятья. Спрятала лицо на его груди – и только тогда почувствовала, что боль немного стихает.

А потом начали стихать и слезы.

Они уютно, совсем как в Лизином детстве, устроились на диванчике под окном в батюшкином кабинете. Забравшись на диван с ногами, Лиза устроила голову на его плече и почти совсем прекратила плакать. Только всхлипывала иногда, воображая, что сейчас делает Алекс.

– Ну, милая, будет… кто обидел мою девочку? Скажешь? – улучив момент, все-таки поинтересовался отец.

– Алекс… нет, он меня не обидел, батюшка – скорее, я его. Я вернула ему кольцо. Я не стану выходить за него замуж. Даже не просите, батюшка, не стану! Ей-богу, лучше в монастырь уйду, ежели я вам надоела!

– Милая моя… – отец чмокнул ее в макушку, – какой монастырь? Выдумала тоже! И Бог с ним, с Алексом. Не очень он мне и нравился, твой жених, ежели хочешь знать. Воображает больно много из себя. Подумаешь, дворянин! Мы тебе получше жениха найдем, вот увидишь!

– Не надо других женихов, батюшка… ну их. Надоели, – всхлипнула Лиза.

Притихла. Когда отец и на это заявление ничего не сказал, а продолжил гладить ее плечо да целовать в макушку – вдруг осмелела окончательно. Подняла голову и села рядом с отцом ровно. Призналась:

– Я нынче к тетке Аглае ездила. К Савиной.

По лицу батюшки пробежала тень. Лиза отчетливо увидела, как из участливого его лицо желается каменным. Чужим.

– Что она тебе сказала? – изменившимся голосом спросил отец и поднялся, чтобы налить в стакан воды.

«Отвернулся, чтобы только я этого его каменного лица не видела», – поняла Лиза.

– Тетка сказала, что мама умерла. Что ее толкнули с высоты – там, на Шарташской даче. Это правда, батюшка?

– Глупости… Боже мой, какие глупости! Тетка твоя, верно, совсем разума лишилась. Прежде она другие вещи говорила!

Отец повернулся к Лизе. Его рука с наполненным стаканом ходила ходуном, с головою выдавая волнение. Он удивленно посмотрел на тот стакан и поставил его, нетронутый, на стол. Посуровел и веским голосом сказал:

– Надобно нам поговорить, Лизавета. Ты не дитя уж и, ежели тебе это покоя не дает, то должна знать.

Обойдя свой стол, батюшка важно устроился, поправил зачем-то стопки бумаг, и начал рассказывать…

Лиза и прежде тот рассказ слышала, но, пожалуй, о таких подробностях, отец говорил впервые.