А уж добрая до чего! Все кутят с улицы таскала. За учениц своих болела душой, то и дело к нам на обед звала. Школа-то бедная: что ни дите – сирота. Одна девочка у нас полгода, почитай, жила – с Машенькою в одной комнате.

Кошкин кивал, слушая каждое слово, да торопливо записывал. И все выжидал, когда Ульяна сделает паузу, дабы задать главный вопрос.

– Скажите, Ульяна Павловна… был ли у Маши жених? Или возлюбленный?

Вопрос этот обижал множество потерпевших – Кошкину он всегда давался нелегко. Но не задать было нельзя. Ежели верить сухой статистике криминальных происшествий (а ей Кошкин верил как никому), то мужа чаще всего убивала жена – жену муж, любовник любовницу и так далее… В книжках-то английских приключенческих разное пишут, но, ежели вдруг нашли где-то труп, то гораздо больше шансов, что учинил злодейство супруг или супруга, нежели таинственный грабитель.

Мужа у Маши Титовой, кажется, не было, но жених или любовник – вполне. Все на это указывало.

Однако мать Маши подобное отрицала.

– Нет-нет, что вы! Машенька бы мне сказала…

Кошкин с Алексом коротко переглянулись, и оба отметили, что в последнее утверждение Ульяна и сама-то не очень верит.

Кошкин решил покамест сей вопрос отложить.

– А подруги? – спросил он.

И снова ответ отрицательный, с тяжелым вздохом:

– Машенька тихой росла. Застенчивой, как ни от мира сего. Болела всегда много, ох как много… Глазки не видели совсем. Бывалоча в пяти шагах от нее стою – а она щурится да не может разобрать, кто это. Потом уж я в город ее свозила, к доктору, он очки Машеньке прописал носить, да капли капать. Получше стало. Маша ведь беленькая вся: доктор еще по-науке сказал, как то называется…

– Альбинизм? – подсказала Алекс."

"– Оно, оно! – закивала Ульяна. – Доктор говорит, оттого и с глазками беда. А люди-то сами знаете, какие бывают. Машенька от их детишек всего-то тем отличалась, что волосики белые, да что на солнце стоять ей нельзя. А они уж как только не называли за то… И ведьмою, и смертью белой. И меня кляли по всякому, что еще в младенчестве от Машеньки не избавилась. А уж когда у соседки ребятенок слег – ох, что началось… Шагу ступить не давали ни мне, ни Маше. Говорили, сглазила она. Здоровье чужое украсть захотела.

Ульяна снова вздохнула, тяжело, глубоко. Смахнула со щек слезы и потуже затянула концы платка.

– Уехали мы оттуда вскорости. Родилась я в том селе да выросла, там родители мои похоронены, и муж, и дочка старшая – но уехали. Здесь вот обосновались. Здесь и к городу поближе, и мне работа нашлась. Люди нас приняли, слава Богу. Подруги, говорите?.. – с тоской вспомнила, наконец, Ульяна вопрос Кошкина. – Нет, не было у Машеньки подруг. Ребятенком-то она такого нагляделась от одногодок, что с тех пор и на молоко дула – сторонилась всех.