Но с ее прикосновением, тихим словом, взглядом мое безумное «я» отступает. Захара заземляет меня, как ничто другое. Без нее я боюсь, что ни мир, ни я не сможем выжить.

Она — недостающая часть моей души. Мое спасение.

Я хочу ее. Хочу ее во всех возможных смыслах. Как друга. И любовницу. Но больше всего, как просто… мою.

Прислонившись лбом к двери, я стискивпю зубы.

Она не моя.

Этого никогда не может быть.

И эта мысль повергает меня в полное отчаяние.

Закрыв глаза, я бьюсь лбом о деревянную поверхность.

Она нужна мне. И я не знаю, как заставить эту потребность исчезнуть

Бах.

Я хочу сделать ее своей. Не обращать внимания на гребаный скандал. Мне всегда было наплевать на мнения людей. Я бы смирился с их презрением и пренебрежением. Я бы смирился. Но тем самым я открою ей путь к позорному клейму на всю оставшуюся жизнь. Семья безжалостна в таких делах, а Захара слишком чиста, чтобы заслужить их презрение.

Бах.

Она мне нужна!

Знать, что это неправильно. Знать, что она достойна лучшего. Не меняет того, что она мне чертовски нужна! Было легче сопротивляться ей, пока я не вкусил запретный плод. Теперь я не могу сдерживаться, как бы я ни старался.

Словно прекрасное безумие овладело моим разумом. Оно затягивает меня, не давая пощады. Она — все, о чем я могу думать. Мои руки на ней. Мои губы на ее великолепной киске. Я не могу выбросить эти образы из головы. Я хочу ее, но не могу!

Бах, бах, бах.

Дверь распахивается, открывая моего ангела, купающегося в мягком свете торшера у двери. Такая сияющая. Ослепительная. Ярко сверкающая. Как и пятнышки красновато-золотого среди ее роскошных прядей, падающих на ее покрытые кружевом плечи и руки. Ее волосы того же оттенка, что и ее ночная рубашка длиной до колен, а шелк облегает ее восхитительные изгибы.

За исключением прошлой ночи, я видел ее только в брюках и топах с длинными рукавами.

— Что случилось? — спрашивает она сонно и трет глаза руками. Такой невинный, простой жест. Господи, черт возьми, она так чертовски молода.

— Ничего, — ворчу я.

— Ты стучал как сумасшедший, как будто дом горит, и говоришь «ничего»?

Да… Я бы не назвал это стуком.

— Прости, что разбудил тебя. Я пойду.

Она прищуривается.

— Это кровь?

Я прижимаю пальцы к брови, прямо у края виска. Они становятся мокрыми и красными.

Должно быть, я расколол кожу, когда «стучал».

— Ничего. Возвращайся внутрь. И запри дверь.

— Почему?

— Ты знаешь почему. Пожалуйста, ангел. Я не смогу уйти, пока ты не сделаешь это.

— Тогда не надо.

Мой разум отключается. Я чувствую, как путы моей сдержанности рвутся и рвутся, как изношенная нить. Я хватаюсь за дверной косяк, сжимая его, словно это поможет мне остаться на месте. Не дайть мне войти в ее комнату.

Если я это сделаю, у меня не будет сил уйти.

— Захара, — шепчу я. — Закрой дверь.