Сам понял: понапрасну сгубил эдакую красавицу. Глянул сейчас в подземелье. Эх, больно хороша баба! Жаль мне ее стало.

– А может, и не сгубил еще? Сила в ней над Акинфием большая. Такая сила, что иной раз и государей заставляет царствами кидаться... В твоей воле, Шанежка, ее из Цепной залы на волю выпустить.

– Не смею, Савва.

– Али духу не хватает?

– Убьет за такое.

– А у тебя ног, что ли, нету?

– Везде сыщет. Меня-то никто не схоронит, волк я для любого здешнего человека.

– Трусишь? А ты хоть разок доброе дело сотвори. На-ка!

Савва положил перед приказчиком кожаный мешочек.

– Возьми вот; может, от этого храбрым станешь? Серебро. Отпустишь Сусанну – своим считай.

– Боюсь. Хозяин убьет.

– Сибирь не махонькая... Посчитай на досуге рублики в мешочке. На таких колесиках далеко укатишь. И ты про Демидова позабудешь, и они тебя не вспомнят.

– Не серчай, что изловил.

– Сам ране такой же был. Ретивый. Должно, от старости дурею. Жалость к людям душу изглодала. О всех загубленных за упокой молюсь. А за нее, молоденькую, охота мне во здравие помолиться.

Но приказчик косил в сторону и вздыхал сокрушенно.

Савва встал и, не глядя на приказчика, вышел из избы. Даже дверь не прикрыл за собой.

Освещенный луной, старик шагал к своей башне, уже поняв, что его силой не вызволить пленницу из Цепной залы.

Колокол отзвонил полночь. Проиграли свою мелодию куранты.

Шанежка опять уловил во дворе шаги и старческое покашливание. Ага! Самойлыч! Хозяйский камердинер...

У старого слуги дрожали губы. Стараясь глядеть мимо приказчика, Самойлыч выговорил через силу:

– Хозяин тебя требует. И велел прихватить ключи. Сам знаешь какие...

5"

"Вторые сутки пленница сидела в темноте подземелья.

Свеча давно догорела. За это время никто не приходил. До хлеба она не дотронулась, а воду выпила всю, так и не утолив мучительной жажды. Но хуже всего была могильная тишина, изредка нарушаемая писком дерущихся крыс.

Почему же не идет Акинфий и каковы его замыслы? Она уже успела поразмыслить, как действовать. Решила разжалобить Акинфия слезами раскаяния, лишь бы только выйти из этой нечеловеческой тьмы.

От сырости все тело стало липким. Ей было холодно. Чтобы хоть немного согреться, она вся съеживалась, зарывалась в солому.

От невыносимой тишины она начинала разговаривать вслух. Произносила те слова, что собиралась сказать Акинфию, вымаливая прощение. Надежды на прощение она не теряла. Тогда она сможет вернуться в свою опочивальню, успокоить Демидова лживой покорностью, выждать время и снова пытаться бежать.

Больше всего Сусанна боялась, как бы Демидов не приказал пытать и бить ее. Она знала, понаслышке, ужасы демидовских пыток. Люди сознаются под пыткой во всем, что было и чего не было.