Подполковник Мангер сидел и смотрел на чистый лист бумаги раздумывая о чём то.

Генадий Карлович, вы не думайте, вы пишите как есть.

— То есть как, обо всём?

— А что вас смущает. Пишите, что батальон был атакован тысячью конными башибузуками. Оказал возможное сопротивление, старым, разномастным оружием, на весь егерский батальон было выдано сто двадцать старых штуцеров, многие в неисправном состоянии. Провиант в большей части испорченный, солонина тухлая, сухари с плесенью. Материя на пошив мундиров не выдана, сапогов нет. И в таких условиях батальон оказал достойное сопротивление в составе сводного отряда.

— Да, но…- смутился Мангер.

— Ни каких, но, Геннадий Карлович. Почему интендантская служба позволяет себе подобное, а вы молча терпите все эти вопиющие нарушения. Как такое возможно, что в целом корпусе не нашлось триста пар сапог? Вы, что, совсем бесхребетные создания. Куда деваются все средства выделяемые государством. — психанул я.

— Ваше высочество, вы можете объяснить мне? Или я чего-то не понимаю в следствии своего убогого умишки. Что вообще происходит в армии? Кто-нибудь может мне объяснить.

Я специально высказался в сильном эмоциональном фоне, что бы встряхнуть офицеров. Все молчали и старались не смотреть мне в глаза.

— Господа, вы ведёте себя как девицы, которые впервые увидели мужское достоинство. Простите за резкость. Жалко смотреть на солдат и егерей, которые ходят в драном обмундировании и развалившихся сапогах. И это армия великой Российской империи.

Внимательно отслеживаю реакцию Павла. Он немного побледнел, губы собрались в узкую полоску, желваки окаменели.

— Ещё раз прошу простить, Павел Николаевич. Прекрасно понимаю, что вы ни причём. Но право слово накипело, глядя на то, как выглядят егеря, с какой жадностью они едят простую кашу. Ну есть же предел терпению, в конце концов. Хотя, русский солдат все снесёт и стерпит, не знаю только, на сколько хватит его терпения.

В глазах Павла, наконец увидел то, ради чего я так долго разорялся. Яростное и обжигающее понимание. Теперь я уверен, он всё донесёт до императора и ни чего не потеряется, не замажется и случайным образом не испариться.

— Позвольте заметить, Павел Николаевич, Пётр Алексеевич, слишком эмоционален и резок в своих оценках, но по сути, в большей части, прав, к моему глубочайшему сожалению. — Попытался смягчить мою речь Шувалов.

Павел поднял голову. Его тяжёлый, задумчивый взгляд скользнул по мне.

— Даю слово, господа, доложу его Императорскому величеству всё, как есть, а вы господин подполковник пишите докладную в той форме, которую вам советовал есаул. Я лично прослежу, как она дойдет до командира Кавказского корпуса и в каком виде. Более ничего обещать не могу.