— Полина — моя жена и сестра Ирины, — за меня отвечает Адам. — Они немного повздорили. Знаете, как бывает между сестрами: пара слов превращается в драму из пяти актов. Она будет здесь, как единственная родственница, потому что, насколько я знаю, отец Ирины находится за пределами страны.

Доктор раздумывает всего минуту, но соглашается и рассказывает, что Ирину привезли два часа назад. Ее жизни ничего не угрожает, но она в тяжелом состоянии.

— У нее травмы промежности, налицо следы изнасилования. Множественные порезы на бедрах. Обширная гематома на голове. Разрыв сетчатки правого глаза.

Он перечисляет еще что-то, но я словно глохну. Меня ведет, как пьяную, но я успеваю взять себя в руки. Никогда еще держать спину ровной не было так тяжело. Я словно вся из песка и высыпаюсь наружу через отверстие в пупке.

— Где она? — Я пытаюсь смотреть на доктора, но перед глазами только алые росчерки и еще улыбка: мясистые губы, зубы, наползающие один на другой, и голос, от которого уже не отмахнуться. «Грязная маленькая Полина…» — В какой палате лежит моя сестра?

— Она… Не думаю, что это хорошая идея… — пытается отказать доктор.

— Ира — моя сестра! — громко, чтобы перекричать страх и панику, говорю я. — Думаете, она не захочет меня увидеть в такой момент?! Хотите рискнуть?"

"И все же этот носитель белого халата сперва ищет одобрения Адама и только после его согласного кивка называет номер. Мне вслед кричит, что она, вероятно, спит после успокоительных, и говорить с ней о том, что случилось не стоит, но мне плевать.

Я переступаю порог — и Ира сразу поворачивает голову. Правда, медленно, и явно не понимает, кто перед ней, потому что дрожащим сухим шепотом спрашивает:

— Адам?

Я молча подхожу ближе, смотрю на нее сверху вниз. Она вся в бинтах, лицо похоже на тушеные кусками овощи: сморщенный баклажан в кожуре и помидор. Нос расплылся, как будто в нем нет ни единого хряща, глаза затекли в синяках до состояния красных щелок. Губы разбиты в кровь.

— Ты… — Рука, которую она с таим трудом оторвала от постели, снова падает на одеяло. Ира как будто понимает, что больше не перед кем храбриться, больше нет необходимости корчить сильную женщину, и отпускает все, чтобы обрушить на меня одно единственное: — Он все равно приедет, я знаю. Он не бессердечный.

— Адам приехал.

Вряд ли кривизну ее губ можно принять за улыбку, но я слышу сдавленный стон облегчения.

— Он это и с тобой сделал? — спрашиваю очень глухо, потому что ненавижу ту мерзость, что лезет из черного сундука моего прошлого.

— Что? Адам? Нет!

— Не Адам. — Я наклоняюсь к ней и шепотом, прямо в ухо. — Твой сраный Медвежонок.

Ира очень старается разлепить заплывшие в синяках веки, и я не пытаюсь ее остановить.