Четверо выстраиваются рядом, перекрывая путь, двое закрывают Франца, хоть, чтобы закрыть эту жирную свинью, понадобиться армия клонов в черном.

— Я бы вас плевком перешиб, кегли, — без единой эмоции в голосе, говорит Михаил. Кто-то ухмыляется, а я знаю — этот человек не стал бы бросать слов на ветер, потому что голыми руками резал людей на шнурки на чужой войне. — Адам Александрович…

Он угрожающе делает шаг вперед, когда один из четверки протягивает лапищи, чтобы меня обыскать. Делаю отрицательный жест головой, послушно развожу руки и жду, пока мордоворот ощупает меня до самых туфель. Ничего не найдя, кивает своему хозяину, и мы с Францем сходимся на «нейтральной территории» — примерно на равном расстоянии между его пуделями и Михаилом.

Боров тянет руку, и я снова ее игнорирую. Он даже как будто понимающе кивает, потом приглашающим жестом предлагает прогуляться вдоль по аллейке.

Есть только одна причина, поему я до сих пор не перегрыз ему глотку, и она единственный повод, с трудом сдерживающий мою тьму. Но и он трещит по швам, поэтому я по собственной инициативе форсирую разговор:

— Я хочу получить остальное. И все оригиналы. Назови сумму. — Коротко, четко, ясно. Всегда и всем правят бабки, и для некоторых грязные банкноты куда привлекательнее чистой совести.

— Деловой человек, — как бы хвалит он. Закладывает руки за спину, и рубашка на брюхе расходится так сильно, что в прорехах между пуговицами проступает волосатая кожа.

Хряк и есть, и живет только потому, что до сих пор не нарывался на того, кто хочет и может вспороть его пупка до глотки.

Ключевое слово «до сих пор».

До сегодняшнего дня.

— Может, меня не интересуют деньги? — пытается отыгрывать сраного философа. — Я так, просто поностальгировать.

— Тогда какого хуя этот маскарад?

Он останавливается, крякает и булькает, пытаясь показать, что моя грубость стала для него неожиданностью.

«Тебя, тварь, ждет еще много неожиданностей», — мысленно отвечаю ему, пока туша лихорадочно выдумывает подходящий ответ на мою злость.

Пока он продолжает пытаться шевелить заржавевшими шестеренками скудных мозгов, я мысленно укладываю руки ему на глотку и сдавливаю. Медленно — торопиться не будем. Шея толстая, заплыла жиром, руки пальцы в скользких потных складках, но я все равно не тороплюсь. В моем воображение тварь начинает медленно задыхаться, краснеет и пытается избавиться от моих рук. Я куда сильнее, и он ничего со мной не сделает. И я сверну ему шею раньше, чем очухаются его пудели.

— Я полагаю, Адам, ни один примерный муж не захочет, чтобы его жена стала объектом нелицеприятных новостей на ближайшие… сколько? Пару недель?

— Я не люблю цирк, Франц, а ты дерьмовый клоун, который испытывает мое терпение.