В венах кровь моя течет – и дедов, и отцов

Только вышли с Милкой за порог, понеслось.

– Зятек! Живой! Родной! Ой, не могу… – гасила теща сиплым и ломанным, идущим из самых глубин, голосом. Прижимая ладонь к груди, то ли плакала, то ли хохотала – хер поймешь. Одно точно – объемы под «леопардом» ходили. – Дай расцелую, – выдав намерение, тотчас его исполнила. Я принимал на уверенном. Пока теща, закончив с дежурными объятиями, сварливо не заорала: – Людка не обижает? А то я ей…

– Хорош уже, – обрубил глухо. Со всем уважением, но настоятельно. – У нас все по уставу. Не лезьте со своими разборками во внутреннюю дисциплину. Сами порешаем.

– А я че?.. Я ниче… – забормотала, сдуваясь. Плечи опали. Воинственность схлынула. Слезы в глазах встали, как ширма на границе радости исключительно сильного, много повидавшего и не привыкшего сдаваться человека. – Я только рада!

Кивнув, позволил ей после экспрессивного всплеска ладонями повторно обнять.

После влилась моя куда более сдержанная мать.

– Сына, – вальнула, прижимаясь. И если с тещей держался, то тут за грудиной дрогнуло. Крепилась же, вдыхала, гладила… То ли в разлуке дело, то ли в смертельной опасности, по краю которой все эти месяцы ходил, то ли в наличии «Добрыни» – эмоционально, без перекладных, рванул в ранее детство. В те дебри, в которых нуждался в ней, и которые, казалось, забыл. – Хоть бы показался, а! – заругала по-доброму. – Переживаем ведь! Скучаем! Ждем! – акцентировала, задевая все глубже. – Слышишь меня? – со счастливым смехом обхватила ладонями лицо. Разглядывая, вслух проговаривала: – Жив, здоров, не исхудал?

– Звонил же, – напомнил с угрюмостью, за которой тупо прятал все, что расшевелила. – Порядок. Все путем.

– Должна же я убедиться! Воочию!

– Да не гони…

Но на ребра давило.

Скучал же.

И по разбалтывающей нутро нежности матери. И по бесячим наездам отца.

– Угу, угу, – забухтел батя, будто мысли мои прочитав. – Гляди, какой взрослый… Большой да важный. Вырастили. Воспитали. А он теперь и поздороваться не заедет. Это я, отец, – с нажимом, – трясти костями в жару да через весь город должен. Я, – шпарил с до боли знакомыми замашками. Настолько предсказуем был, что растянутое с ехидцей: – Понимаешь… – предвидел за секунду до того, как он выдал.

– Ты поругаться приехал? – вскинулся, мрачно сдвигая брови.

Отец скривился, демонстративно сплюнул, затолкал кепарь на затылок и полез обниматься. Чисто по-мужски – молча, нахраписто, крепко.

У меня в глазах темнота поплыла. Не от силы отцовской, вестимо. От шквальной волны, что ударила по груди.

Старый же. Батя.

Как ни держал лицо, внутри чиркнуло. Загорелось и пульсом пошло.

И вроде не разводили особо сырость, а синева Милкиных глаз заблестела.

– Ты че раскисла? – хрипнул, притягивая к себе.