— В любом случае, это же демон, с чего бы ждать от него честности по отношению к еде.

К еде… Меня передернуло.

— Я рада, что ты не поддался на обман.

— А уж я-то как рад! — Дитрих поднялся и оттеснил меня от стола. — Сядь и отдохни, я сам все разложу по местам так, как привык.

Я послушалась. Отойдя к окну, выглянула на улицу, но ничего там не увидела. Переулок оказался слишком узким, и с третьего этажа было видно только стену напротив, с окном, наглухо закрытым ставнями.

— Здесь не на что смотреть, — сказал Дитрих, словно мог проследить за моим взглядом. — Трущобы — они и есть трущобы. Погоди немного, я вынесу помои.

«Нет! — захотелось мне закричать. — Не бросай меня одну!»

Я заставила себя распрямить плечи, кивнула, не оборачиваясь. Стукнула дверь. Я прислонилась к окну, свинцовый переплет охладил лоб, но мысли не прояснились и легче не стало.

Там, на эшафоте, я отчаянно хотела жить. Сейчас я была жива и почти жалела об этом. Я выросла в обители и не знала мира. Не зарабатывала себе на существование, не ходила по лавкам и рынкам, покупая необходимое для жизни. И в то же время я успела достаточно пообщаться с теми, кто приходил за исцелением, чтобы наслушаться… всякого о мирских нравах. О нищете, тяжелой работе, об уличных девках, что продавали себя, дабы хоть как-то прокормиться, многих из них завлекли в это обманом, а то и силой.

Где мне жить? Как заработать на еду и крышу над головой? Кто защитит меня? Не получится ли, что я променяла относительно быструю смерть на мучительную агонию?

Нет. Рано отчаиваться. У меня есть магия — пусть она и не сделает неуязвимой, но все же защитит. Да и прокормит — в конце концов, многие сестры отправляются в паломничество, исцеляя страждущих в обмен на пожертвования. Правда, служение в странствиях обычно выбирают сестры, достигшие порога зрелости, — те, кто узнал жизнь, научился бороться с соблазнами, но еще не одряхлел. Таких, как я, не выпускали из храмов надолго. «Юности свойственна наивность», — так говорила Епифания. Но выбора-то у меня все равно нет…

А может быть, мне просто стоит найти какую-нибудь глухую обитель, где меня некому будет узнать, и попроситься послушницей? В конце концов, я почти восемь лет провела в послушании, знаю эту жизнь и привыкла к ней… Но смогу ли я снова поверить?

Сквозняк шевельнул мои волосы, я оглянулась.

— Это я, — сказал Дитрих, закрывая дверь.

Я кивнула. Опустила глаза под его задумчивым взглядом. Казалось, он задавал себе тот же вопрос — что дальше? Зачем я ему? Вязкое, как сироп, молчание сдавливало грудь, мешая дышать, и я не выдержала первой.

— Что теперь?

— Хочешь — приляг и отдохни.

Наверное, надо было согласиться.