Сначала Архив, потом занятия по магии, сегодня как раз очередь Гарвейна издеваться над моими многострадальными пальцами.

Мы с Эрионаром молча копаемся в бумагах. На столе высится небольшая стопка из тех, что я отложила. Там есть и тот трактат, из-за которого я свалилась с кресла. Асур об этом ничего не сказал, значит, Гарвейн держит слово и хранит в тайне этот маленький инцидент.

Непроверенных записей становится все меньше и меньше. Мы обнаружили несколько документов, в которых мелькают слова «феникс» и «магия жизни», а еще книгу с гравюрами, на которых в подробностях изображено рождение феникса.

Но я молчу, что нашла ритуал воскрешения мертвых.

У меня было время подумать над тем, что в нем написано. Особенно поразмыслить над пунктом про жертву. И прийти к неутешительному выводу.

Со стыдом я призналась себе, что не готова стать этой жертвой. Не хочу умирать ради того, чтобы Айрэ вернулся к жизни и жил без меня! Я хочу жить вместе с ним! Хочу вернуть его для себя.

Если бы для его воскрешения нужно было кого-то убить, я бы убила. Но все гораздо сложнее. Кто-то любящий должен сам, добровольно отдать свою жизнь.

И это точно должна быть не я!

Несколько дней я мучилась сомнениями, почти не спала, отвечала невпопад на уроках и даже начала огрызаться на невинные шутки веров. Пока не созналась самой себе: я не смогу его воскресить. Даже когда я верну силы феникса, этот факт не изменится. У меня нет нужной жертвы.

Нужно найти другой ритуал! Но как бы лихорадочно я ни искала, везде писалось одно и то же: кто-то должен добровольно отдать свою жизнь, чтобы Айрэ вернулся из мира мертвых.

Мне страшно от того, что я начала его забывать.

Отчаянно цепляюсь за образ, оставшийся в памяти, но с каждым днем он становится все туманнее и туманнее.

Конечно, у меня есть медальон с его портретом, который я бережно храню и даже взяла с собой в Миррагдель. Да и в портретной галерее дворца висят огромные, в человеческий рост полотна, изображающие не только погибшего кронпринца, но и других членов его семьи: Мерильена, Силириен, Даггерта, даже Джанну. На месте портрета Дартовера зияет черный прямоугольник в тяжелой бронзовой раме, который я окрестила «квадратом Малевича». Есть портреты и других предков, не представляющих для меня ни малейшего интереса.

Но дело не в этом. Я поймала себя на том, что когда закрываю глаза и вспоминаю темного принца, то перед внутренним взором возникает его портрет.

В своих воспоминаниях я все чаще вижу Айренира таким, каким его запечатлел придворный художник. В той самой одежде, с тем самым выражением на лице, с тем самым застывшим в пространство взглядом. А еще таким, какой он лежит в хрустальном гробу."

"Но я уже с трудом представляю его живым.